Страшилище

Глава 44

Скинув золотой осколок в шкатулку, я с удивлением уставилась на правую руку. Шрамы, ещё недавно такие заметные, теперь выглядели много бледнее, будто после современной косметической процедуры. Такой как шлифовка.

Уж я-то знаю, как долго и как незаметно происходят перемены даже руками опытных хирургов и косметологов.

А этот… Тональным кремом замаскировать и будто его и нет! Это совсем не входило в мои планы. Метнувшись к зеркалу, я с облегчением заметила, что на лице изменения только начались. Успела.

Спрятав опасную находку, опустилась на кровать, пытаясь унять колотящееся сердце. Но что удивительно, привычной слабости после лечения не было. Наоборот, тело наполняла небывалая лёгкость и сила, словно после длительного отдыха. Мышцы безболезненно отзывались на каждое движение, в голове была удивительная ясность. Такой бодрой я не чувствовала себя уже давно. Это пугало и завораживало одновременно. Что ещё может этот крошечный кусочек? И как теперь скрывать эти изменения от окружающих? Как использовать это незаметно?

Вспомнила, что отец и сосед со слов подруги, вернувшись под утро от Савичева, были бодры и веселы, как никогда.

– Вот тебе и «философский камень», – пробормотала я себе под нос.

Отперла дверь, чтобы снова не вызвать у Марфы вопросов, и огляделась. Нужна была ёмкость, которую я могу носить при себе. Оставлять её в доме, закапывать или прятать было глупо. На этом все и погорали в фильмах, которые я смотрела в прошлой моей жизни. Хоть преступники, хоть сыщики ошибались всегда в одном – вели себя слишком беспечно.

Взгляд остановился на расшитом бисером ридикюле. Такой полагалось носить при себе. В них барышни носили платочек, иногда расческу и флакон с нюхательной солью, что было неудивительно: в жару корсет убивал дыхание.

Флакон! Вот что не вызовет вопросов. Я соскочила с кровати, будто мне тринадцать и вешу я каких-нибудь тридцать кило. Земное притяжение вдруг стало работать как-то иначе, или я превратилась в вёрткую спортивную девицу? Вот тебе и золотой клоп!

Вытряхнув в окно всё содержимое флакона, я сунула в него свою новую страшную тайну, положила в карман и прицепила на него английскую булавку, чтобы не потерять, упаси Боже.

Когда снизу донесся голос дяди, натянула улыбку и спустилась в столовую.

– Душечка моя, они просто не понимают истинной поэзии! – дядюшка взмахнул руками так, что чуть не опрокинул чашку с остывшим чаем. – Вот послушай:

О, дева прекрасная,

как василёк в поле,

твои очи блестят,

как… как… горошины, что ли?!

Разве это не гениально?

Я сдержала улыбку. Дядя продолжал декламировать, размахивая ладонями с кучей листов в них:

– Душа моя трепещет, как осиновый лист,

при виде твоей красоты…

Ах, если б ты знала, как я голосист!

Представляешь, этот напыщенный индюк-редактор сказал, что рифма «красоты-голосист» неуместна! Да что он понимает в современной поэзии! – дядюшка надул щёки, точь-в-точь как обиженный ребёнок. А вот эту строфу вообще назвал нелепой:

как муха в сметане барахтаюсь я

в любви к тебе,

драгоценная дева моя!

– он театрально прижал руку к сердцу.

Сохранять серьёзное выражение лица становилось всё труднее, но я справилась:

– Дядюшка, твои образы… очень своеобразны. Но, может, если мы найдём редактора с более тонким поэтическим чутьём, он поможет придать твоим стихам огранку, достойную их… эээ… оригинальности?

– Ты правда так думаешь? – его глаза загорелись надеждой. – Ведь я пишу от чистого сердца! Вот ещё одно, совсем свежее:

О, ты прекрасна, как редиска в огороде…

– Давай-ка сначала дадим объявление,– поспешно перебила я, пока не услышала продолжение про редиску. – Напишем: «Ищем редактора с чутким сердцем для работы над уникальным поэтическим сборником.».

Дядюшка просиял, мгновенно забыв о своём горе. Теперь главное – найти редактора с крепкими нервами и хорошим чувством юмора. В идеале – женщину. И очень неплохо, если я поговорю с ней первая.

Поэт убежал подавать объявление, даже забыв о завтраке. Я подумала о нём, о том, что я с ним сделала. Но пришла к мысли, что всё равно это лучше, чем было.

Елена накрыла стол, Марфа крутилась здесь же, выясняя, что с моей ногой. И я улыбнулась той самой странной улыбкой, чтобы она поняла, что сама себя вылечила.

Отстала моя советница, как обычно, тяжело вздохнув.

Я попросила присоединиться ко мне. И раз уж сегодня за завтраком меня некому развлечь, составить компанию. Она согласилась и принесла миску с кашей и чай.

– Так хорошо, что прекратили сыпаться гости, – призналась я, указывая на погоду: дождь не лил стеной, воздух был напитан мелкой взвесью, словно из пульверизатора.

– Тем, у кого срочное дело, погода не помеха! – Марфа мотнула головой на оставленные дядей листы, и мы засмеялись.

– Лучше бы он картины писал, что ли, – озвучила я свои мысли вслух. Не хотелось говорить о том, о чем мы постоянно спорим. Хотелось пожить жизнью обычных людей, без всей этой мишуры с даром.

– Не скажи, Верочка. Краской он уделал бы всю гостиную. Не вздумай ему предлагать. Елена каждый день стол от чернил отмывает после его посиделок. Думаю, скоро плакать начнёт уже, – призналась Марфа.

В дверь постучали, когда мы закончили с завтраком и листали дядюшкины стихи, делясь самыми перлами его рифм и хохоча, как девчонки. Это было что-то бесподобное. Особенно строки, которые мы до этого не читали.

– Вам ить не пятнадцать лет. Верочка ещё куда ни шло, а ты-то чего раскудахталась? – из кухни вышла Елена и с видом обиженной девы, которую не позвали за стол, чтобы, как и Марфа, попить чаю с хозяйкой, направилась к двери.

– Это она специально, чтобы я себя виноватой чувствовала, – прошептала Марфа.

– Елена, это я виновата, – крикнула я вслед кухарке. – В следующий раз будем все вместе завтракать. Но ты должна быть готова не смеяться, когда дядюшка читает стихи.

Я слышала, как Елена открыла дверь, как мужской голос что-то сказал, а потом удивленный возглас поварихи. Я посмотрела на дверной проём, ожидая увидеть гостя. И на сто процентов была уверена, что это наш поп. Ведь время лечения пришло.

Но потом поняла, что телеги я не слышала.

И тогда заметила, как в столовую спиной вперёд, словно отступая от кого-то, движется Елена.

Я встала, готовая к чему-то нехорошему. На ногах всегда больше шансов сбежать. Сейчас, допустим, дверь в кухню была справа от меня, Марфа сидела левее. Я понимала, что мне нужно каких-то пару секунд, чтобы шмыгнуть сначала в кухню, а из неё на улицу. Я даже представила, как захлопну снаружи щеколду.

– Елена, ты чего это? – Марфа тоже встала, но направилась к кухарке.

И в момент, когда я думала, что та вот-вот должна запнуться о порог, её подхватили руки того самого невидимого ещё мужчины. А потом я увидела и его.

Это был отец Василий, но не наш привычный: в рясе, с только-только начавшей отрастать бородкой, сложенными на груди руками, как он всегда делал, входя.

К нам заявился тот отец Василий, которого я видела на вокзале. Одет щегольски, даже без щетины на лице, высокий, уверенный в себе мужчина с саквояжем. Он прошёл внутрь и, не дожидаясь приглашения, присел в кресло.

Я заметила, как Марфа покачнулась, а потом схватилась за спинку дивана. Мужчина быстро встал и усадил ее. Сам сел рядом.

– Елена? Вас же так зовут? Отлично. Сделайте нам чаю. Свежего, крепкого и желательно индийского! – приказал он и улыбнулся мне так, как не мог себе позволить наш батюшка. А эта вот его светская копия – вполне!