Страшилище

Глава 62

Когда я спустилась, гость о чем-то мило беседовал с моей Марфой. Эта осторожная женщина смеялась, споря шутливо, и будто даже была расположена к нему. Это Марфа-то? Моя Марфа, боявшаяся всего и вся?

Неужто этот «товарищ» умеет, как я, «поправить» отношение к себе, поменять взгляды и сделать даже такую замкнутую женщину своим другом? Или она играет?

Мужчина сидел в кресле и, пока я спускалась, наблюдал за мной с выражением, которое я не могла прочитать. В его глазах больше не было замешательства. Было… что-то вроде задумчивости, даже участия.

– Вера Николаевна, – начал он, когда Марфа, смутившись под моим пристальным взглядом, поднялась с дивана и, прошмыгнув мимо, ушла в кухню, где уже во всю шуршала Елена, готовящая завтрак. Его голос был тихим, почти ласковым. – Вам не стоит бояться меня. Я… я ваша единственная защита сейчас.

Я усмехнулась. Защита? После всего, что произошло? После того как он пытался увезти меня силой?

– Не верю, – сказала я прямо, без обиняков. – Никому не верю. Я хочу только одного: чтобы все оставили меня в покое. Я буду жить здесь тихонько. Помогать деревенским, лечить их травами… Как папенька.

Мои слова, видимо, задели его. Он склонил голову набок.

– Но вы же понимаете, Вера Николаевна, что это невозможно, – сказал он тихо. – Вас не оставят в покое. Вы слишком… уникальны. И у вас есть то, что может вам помочь. Если вы уедете, – он говорил о моём даре. Я это поняла. О возможности излечить себя. – Я больше не буду настаивать на Петербурге силой, – добавил он, и в его голосе я услышала искренность. Или мне так показалось?

– Чего вы от меня хотите? – срывающимся шёпотом спросила я.

– Я просто хочу помочь вам. Признайтесь и примите мою поддержку и защиту.

Я смотрела на него, пытаясь понять, что стоит за его словами. И вдруг меня осенило. Помочь? Мне? Или помочь себе через меня? Мой дар мог быть опасен для него, если я останусь здесь, бесконтрольно используя его. Или наоборот, он видел в нём свою выгоду. В этот момент я почувствовала себя ещё более одинокой и уязвимой, чем когда-либо. Александр контролировал меня. Константин, казалось, тоже хотел контролировать. Кому верить? Кому довериться?

– Вы просто хотите использовать меня, – сказала я, и голос мой дрогнул. – Как и все остальные. Мне больше не верится никому. И… и теперь стало только опаснее. Я это чувствую.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов. Константин смотрел на меня, его лицо было непроницаемым.

– Что вы собираетесь делать? – спросила я, чувствуя, как страх снова подползает к сердцу. – Заберёте меня силой? Или исполните обещание и будете просто ждать? Ждать, когда я сама попрошу, потому что жить под пристальным вниманием невыносимо… да что там… невозможно!?

Я ждала его ответа, даже не представляя, что он решит. Опасность, о которой он говорил, теперь казалась мне не внешней угрозой, а угрозой от тех, кто якобы хотел меня защитить.

Константин внимательно слушал меня, и я видела, как в его глазах мелькает что-то похожее на… понимание? Или может быть, просто расчёт? Он не перебивал, давая мне высказать всё, что накипело. И в можно было услышать не только звуки из кухни, но и шум на улице.

Я ждала его ответа напряжённо, словно перед прыжком в неизвестность. Наконец он медленно поднялся из кресла. В его движении не было поспешности, лишь спокойная уверенность.

– Я понимаю, Вера, – сказал он, и в его голосе прозвучали нотки участия. – Вы расстроены. И у вас есть на это причины. Он подошел к столу, взял чашку и не спеша допил остывший чай. Каждое его движение было размеренным, словно он хотел показать, что контролирует ситуацию. – Я даю вам пару дней, – продолжил он, – на раздумья. Не торопитесь. Взвесьте всё, – он поставил чашку на блюдце. Звук показался мне оглушительным в этой тишине. – Извините, что так рано пришёл, – добавил он, слегка склонив голову. – Не хотел вас тревожить.

Эти слова прозвучали как издёвка. Не хотел тревожить? А всё это что было? Игра? Манипуляция? Очень хотелось высказать всё, что я о нём думала в тот момент, но я молчала.

– Я зайду через пару дней, – сказал он, направляясь к двери. – И тогда мы поговорим снова.

Он не стал ждать ответа. Просто развернулся и вышел, оставив меня одну в гостиной, которая внезапно показалась мне пустой и холодной. Два дня. Два дня на что? На раздумья? Или на то, чтобы он придумал, как меня использовать? Чувство опасности не ушло. Оно только усилилось, стало более осязаемым.

Теперь я знала, что и Константин, который вроде бы «отпустил» меня, на самом деле не оставил своих планов. И эти два дня – просто отсрочка. Я подошла к окну, осторожно выглянула. За воротами никого не было видно. Но я знала, что они там. Шпики Александра. И теперь, возможно, кто-то от Константина. Может, найти еще кого-то: пусть они там разбираются между собой?

Я оказалась в паутине, которую сплели вокруг меня эти двое. Вопросы роились в голове, не давая покоя. Я чувствовала себя пойманной, загнанной, лишенной права на собственную жизнь. И эти два дня… они казались мне не свободой, а всего лишь отсрочкой до следующего удара.

Марфа казалась какой-то слишком уж веселой. Когда я спросила, отчего она так бодра, то получила в ответ:

– А чего не радоваться, милая? Все живы, здоровы, погода вон какая сегодня, – с выражением лица, больше подходящим моему дядюшке, ответила моя верная Марфа. Верная ровно до этого утра, когда тварь по имени Константин не подчинил ее себе, не сделал из нее болванчика. Хотел показать мне, что тоже так может?

– Значит… он и сам такой, Марфа, – произнесла я вслух.

– Кто, девочка моя? – Марфа открывала форточки и подставляла свежему утреннему ветерку лицо.

– Кто, кто… агент, мать его за ногу… в кожаном пальто, – прошептала я и, поняв, что аппетит меня сегодня вряд ли посетит, в отличие от незваных гостей, пошла к себе.

– Ой, утро-то какое, – раздался в гостиной голос дяди. – Прям не утро, а Царствие небесное!

– И не говорите, Михаил Егорыч. А вы сегодня свежи, как туман над речкой, – ответила ему Марфа, а я чуть не вызверилась, подбирая мат позабористее. Теперь в моем доме было двое словоохотливых и возвышенных до отвращения людей.

– Ну, Константин, держись. Теперь мой ход!

День и вечер прошли тихо. Я старалась не обращать внимания на Марфу. Но вечером следующего дня, когда Марфа и дядюшка играли в карты в столовой после ужина, в дверь постучали. Я читала книгу, пытаясь вникнуть в сюжет.

Я даже не спросила, кто там. Просто пошла к двери. Наверное, какая-то надежда еще теплилась, что это кто-то незнакомый пришел с новостями, вроде той, в которой говорится, что я теперь неприкосновенна. Кто угодно, только не мои «друзья».

Но когда я открыла, на пороге стоял Александр. Его лицо было непроницаемым, но в глазах я увидела привычную жёсткость. И что-то еще… нетерпение? Раздражение? Секунда. Всего одна секунда. Я даже не успела ничего сказать, не говоря о нём.

Просто инстинктивно, без всякой мысли захлопнула дверь прямо перед его носом. Повернула ключ в двери. Словно отгородилась от всего этого мира, который пытался меня сломать. Сердце колотилось в груди, словно птица в клетке. Я прислонилась к двери, пытаясь отдышаться. Знала, что он там стоит. Чувствовала его присутствие за этой тонкой преградой. Но возвращаться к нему, выслушивать его упреки, объяснения… Сил не было. Я развернулась и пошла в столовую. В дверь снова постучали.

– Кто там, милая? Почему не отворяешь? – поинтересовалась Марфа и посмотрела на меня с привычной уже придурковатой улыбкой.

– Пылесосы продают. Нам не надо. У нас есть. Целых два: один сосёт деньги, вторая моё терпение, – ответила я и села обратно за стол.

– Ну вот, Верочка, а в Петербурге-то такого бы и не случилось. Это же надо как настойчиво в дверь дубасят! А ещё там клиники царские! – воскликнул дядюшка, словно я его никогда не слышала. – Там тебе и лицо вылечат, и на балы будешь выезжать!

Марфа подхватила, кивая с энтузиазмом:

– Точно, Верочка! Такая девушка, как ты, должна в свет выезжать! В Петербурге тебе самое место!

Я посмотрела на них. На лучезарных лицах было искреннее убеждение. Они действительно не понимали, не видели. Или не хотели видеть?

– Какая я вам «такая девушка»? – мой голос дрожал от накипевшей боли. – Вы что, забыли? У меня же ожоги! На всё лицо! Я же… я некрасивая! Они посмотрели на меня с удивлением. Словно впервые меня увидели. Потом переглянулись. И снова за свое.

– Да что ты, Верочка! – зачастила Марфа. – Всё вылечат! Клиники-то в Петербурге!

– В царских клиниках! – поддакнул дядюшка.

Я чувствовала, как во мне закипает гнев. От их слепоты, от их настойчивости, от их бесконечных разговоров о том, чего я не хочу, о том, что мне больно.

Книга, которую я держала в руках, показалась мне тяжелой. Я с силой хлопнула ею по столу. Звук получился резкий, прерывающий их щебетание.

– Прекратите! – мой голос был громче, чем я ожидала. – Никакого Петербурга! Никогда! Ясно?!

Они оба вздрогнули и замолчали, уставившись на меня с открытыми ртами. Я не стала ждать их реакции. Просто встала и быстрым шагом вышла из столовой, направляясь к себе в комнату. Мне нужно было побыть одной. Переварить всё это. Давление со всех сторон становилось невыносимым. Казалось, что каждый в этом доме, каждый встреченный на улице, каждый, кто знал обо мне, тянет меня куда-то, куда я не хочу, не могу идти.

Дом, бывший мне раньше крепостью, стал филиалом сумасшедшего дома.