Страшилище

Глава 25

Задорный петушиный крик ворвался в мой сон. Да такой пронзительный, будто эти горластые будильники устроились прямо под ухом. Открыв глаза, выглянула в окно, возле которого мне обустроили спальное место, и увидела картину, словно сошедшую со страниц детской сказки: молочный туман стелился по траве, в его пелене проступали очертания изб и заборов. Роса вот-вот собиралась заискриться в первых лучах солнца, пробивающихся через непроглядное марево.

Осторожно встав, я проверила отца Василия. Он спал под тулупом. Дыхание ровное, спокойное. У печи стояло ведро с ключевой водой. Жадно напилась, чувствуя, как прохлада растекается по телу.

Выйдя на крыльцо, сначала поежилась от влажного холодного воздуха, но потом расправила плечи и, закрыв глаза, представила, что эта водяная взвесь напитывает все открытые участки кожи.

Услышала кукушку. По детской привычке спросила шёпотом:

– Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?

– Сколько Господь отмерил, столько и проживёшь, Вера Николаевна, – раздался за спиной спокойный голос.

Я вздрогнула и обернулась. На пороге стоял отец Василий, улыбающийся и бодрый.

– Батюшка! Что же вы встали? Вам нужно лежать! А вдруг… – запричитала я, но он мягко перебил:

– Полно, душа моя. Чувствую себя превосходно, даже лучше прежнего. И голова совсем не болит, представь себе. Будто и не падал вовсе.

Я смотрела на него с тревогой: мало ли какие могут быть последствия, невидимые глазу? Но его ясный взгляд и уверенные движения говорили сами за себя.

Довольная, что он не продолжает разговор, я молчала и упорно не отводила взгляда от тумана. Было странным, что духовник такой молодой. Смотрит пристально. И ещё это его: «душа моя». Вроде так раньше говорили только любимым женщинам. Или я чего-то не понимаю?

– Вот так получше будет, – одеяло на мои плечи легло так же неожиданно, как и прозвучал его голос. Я даже не заметила, как он сходил за ним. А ведь сама, выходя на крыльцо, ступала как кошка, но доски всё равно скрипели. Он что, летает у них тут?

– Спасибо вам. Хочется здесь постоять. Хорошо так, что слов нет. А вам бы лучше не торопиться с прогулками. Внутренние травмы не видны! – предостерегла я вчерашнего больного в очередной раз.

Посмотрев на него, встретилась взглядом. Глаз не отвела, выдержала, понимая, что тот, вероятно, неловко сейчас себя чувствует, пойманный за рассматриванием моего лица. Но и он не сводил глаз.

Утреннюю тишину разорвал стук копыт. К избе подкатил знакомый экипаж, из которого, словно горох из прохудившегося мешка, посыпались встревоженные: дядюшка, Марфа и Елена.

– Вера Николаевна! – всплеснула руками Марфа. – Мы всю ночь глаз не сомкнули! Что ж вы так? Даже записочки не передали!

– Могли бы Петьку отправить, – поддержала Елена, поправляя съехавший платок.

Я собиралась ответить, но вдруг поймала на себе пристальный взгляд отца Василия. В его глазах читалось что-то… непонятное. Удивление? Догадка? От этого взгляда стало не по себе.

И тут я осознала, что на травмированной голове нет повязки, которую я вчера довольно качественно наложила.

Пока он здоровался с Марфой, я глянула на безволосый участок над ухом и поняла причину его взглядов: там, где вчера была глубокая рана, сейчас виднелся почти затянувшийся шрам. Любой доктор сказал бы, что такое заживление невозможно за одну ночь.

– Нам пора, – торопливо проговорила я и заторопилась в дом, чтобы одеться. Взгляд Марфы явно доносил до меня, что в ночной сорочке перед мужиками бегать не стоит.

Быстро переоделась, аккуратно свернула сорочку, кое-как поправила волосы и вышла из дома.

—Батюшка, вы уж простите, что не могу дождаться доктора. Дела неотложные в усадьбе.

–Какие уж тут дела… – пробормотала Марфа, но я уже спешила к экипажу.

Отец Василий молчал, только смотрел вслед долгим задумчивым взглядом. И от этого взгляда холодок пробегал по спине. Казалось, он видит меня насквозь со всеми моими секретами.

–Трогай! – крикнула Марфа кучеру, едва все уселись. Колёса застучали по утрамбованной дороге, унося нас прочь от деревни, от пристального взгляда священника и от моих собственных страхов.

Марфа что-то выговаривала мне в пути, но я едва слышала. В голове крутилась одна мысль: не перестаралась ли я? Не выдала ли себя этим слишком быстрым исцелением? И что теперь думает обо мне отец Василий?

Дома меня расчесали, переодели, даже пытались помыть, но я отказалась, рассказав, в каких условиях ночевала.

– Что-то вы бледненькая, Вера Николаевна, – Марфа покачала головой, придерживая меня, пока мы спускались в столовую, где Елена уже накрывала на стол, а дядюшка напевал что-то или бормотал просто.

– Просто переволновалась немного, – отмахнулась я и пошла быстрее. Чувствовала я себя и правда великолепно. Единственное, есть хотелось со страшной силой.

Марфа огляделась по сторонам и понизила голос:

– Вы ведь… руками его?

Я молча кивнула.

Эхх, – она досадливо прищёлкнула языком. – Там же народу тьма была. Теперь разговоры пойдут… – А себя-то, – продолжала она строго, – и не вздумайте лечить. Не дай Бог, перестараетесь – что я людям скажу? Как объяснить, что барышня вдруг сама себя исцелила? Или того хуже… – она скоро перекрестилась, и в глазах снова появился тот самый страх, который я видела уже не раз.

Напряженный разговор прервал дядюшка, заметивший нас наконец, чем спас меня от экономки. Он встречал нас на пороге столовой с горящими глазами:

– А знаете, какая у нас деревня будет? Первейшая! Я уже все распланировал: фонари газовые поставим, мостовую вымостим не хуже, чем в Петербурге…

Мы с Марфой переглянулись. Её губы дрогнули первыми, а через секунду мы уже хохотали в голос. Дядюшка застыл посреди комнаты с недоумённым выражением лица, что только усилило наш смех.

– Вот ведь… – утирала слезы Марфа. – Там и без фонарей все светло от доброты людской.

– Можно еще коровам песни петь, чтобы удои улучшить. Говорят, оно помогает, – добавила я масла в огонь, и Марфа сложилась пополам, продолжая хохотать.

– И правда, никогда я так себя в деревне не чувствовал. Был каких-то минут сорок, а столько во мне открылось после этой деревни! Или, может, поп у них особенный? Попы ведь деревенские самые хорошие, а этот и молодой какой, и пузо наесть не успел, – дядя моргал растерянно, продолжая что-то бормотать.

Поглядывал он на нас, как на дурочек. А я думала: хоть и стал он добрее, но все же стремится к пафосу, как и раньше. Ладно хоть теперь его задумки не несут беды!