Страшилище

Глава 48

Дома мы уселись в столовой, потому что окна выходили на задний двор. Но и там Александр велел мне не сильно мелькать перед окнами. Я спорить не стала. До темноты было ещё время, и мне нужно было узнать то, что гость не рассказал о Марфе.

Во дворе послышался шум подъезжающего экипажа. Мы напряглись, но Марфа сказала, что вернулся наш поэт.

Дядюшка, взбудораженный и радостный, влетел в дом, сразу заметив Александра.

– Батюшка! А борода-то куда делась? – воскликнул он, но быстро понял свою ошибку, когда тот представился братом священника.

К нему он мгновенно потерял интерес.

– А у меня сюрприз! – дядюшка просиял. – В типографии у вокзала встретил чудесную даму… Ах, где же она? Простите, сейчас приведу! – он выбежал. Благо Александр не успел меня ни о чем спросить, прежде чем тот вернулся.

Через минуту в комнату вошла миниатюрная женщина. Её тонкая фигурка, затянутая в строгое тёмное платье, казалась хрупкой, как у фарфоровой статуэтки. Седые волосы были аккуратно уложены в скромную причёску, а в каждом движении сквозила природная грация. Несмотря на простоту наряда, в ней безошибочно угадывались благородные корни – от манеры держать спину до едва уловимого наклона головы.

Александр отвёл меня в сторону, не спуская глаз с суетящегося вокруг гостьи возбужденного лирика.

– А это кто такой? – кивнул он в сторону дядюшки.

– Дядя отца, – призналась я. – Мне нужен был опекун, а замуж… Сами видите: кто возьмёт с такими ожогами? Вот и написала ему.

Александр перевёл взгляд с хлопочущего дядюшки на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на восхищение пополам с тревогой.

– И что ещё ты успела натворить? – спросил он с подозрением, но в голосе слышалась скорее заинтересованность, чем упрёк.

Наблюдать за дядюшкой и его гостьей было одно удовольствие. Он порхал вокруг стола, как большая заботливая птица, то и дело поправляя скатерть и переставляя вазочки с вареньем.

– Вера, голубушка, достань ещё и то, клубничное, помнишь, что мы в июне варили? – конечно, он его не варил, как и я. Его варила Елена. Дядюшка только пену с него лопал, умудряясь, пока не видит кухарка, облизать ложку.

Гостья, её звали Елизавета Поликарповна, сидела, сложив руки на коленях, и украдкой поглядывала на дядюшку с едва заметной улыбкой. В её взгляде читалось что-то тёплое, почти материнское, когда он в очередной раз ронял ложечку или путался в своих мыслях, рассказывая о недавно написанном стихотворении.

«Они определённо нашли друг друга, – подумала я, расставляя чашки. И это было так естественно и правильно, что на мгновение все тревоги последних дней отступили на второй план. Даже Александр, кажется, немного расслабился, хотя всё ещё держался настороженно. А дядюшка тем временем уже декламировал свои стихи, и Елизавета Петровна слушала с искренним интересом и затаённой улыбкой, что было редкостью среди его обычных слушателей.

«А, может…» – я невольно улыбнулась, наблюдая, как дядюшка, высокий, грузный, какой-то весь всклокоченный, огромный, кружит ястребом вокруг нее, похожей на Дюймовочку.

Хозяйка типографии явно была женщиной утончённой, образованной: как раз такой, какая могла бы составить достойную пару дядюшке. Да и давно пора ему было… Но тут же я одёрнула себя: «Нет уж, хватит. И без моего вмешательства проблем по горло.»!

Последнее, что сейчас нужно – это играть в сваху. Я покосилась на Александра, который всё ещё стоял рядом, внимательно наблюдая за происходящим. Его слова о переезде в Берёзовку звучали всё более разумно с каждой минутой.

«Пусть всё идёт своим чередом, – решила я про себя. – Если судьба, они и сами разберутся.».

Вечером, после ужина, на котором было так же шумно и гулко от дядиных впечатлений о новой знакомой, я, наконец, увела Марфу к себе в комнату.

– Александр что-то знает ещё и сказал, что ты мне расскажешь о той ночи, когда умер отец. Сказал, что ты должна сама рассказать, – начала я сразу с дела.

Я видела, как служанка замерла, как опустились её плечи. Не хотелось заранее думать о плохом, но вела она себя так, словно в чем-то была виновата. Прошла, впервые не спрашивая, присела на край моей кровати. Видимо, хотела сесть напротив меня. Я за секунду до этого уселась на стул.

Комната погрузилась в тяжёлую тишину, прерываемую только всхлипываниями Марфы.

– В ту ночь никого ведь не было в лаборатории… Вы не работали там… Дмитрий Александрович, тот самый отец нашего гостя, был хорошим другом твоего отца, он велел не высовываться до их возвращения. А мне приказал не давать отцу больше изучать твой дар, – глаза ее блестели, но голос вдруг стал строгим и совершенно крепким, словно она с огромным трудом пересилила себя и решила говорят внятно, безэмоционально.

– Как не было в лаборатории? – только и смогла спросить я.

– Но он меня не слушал. Я столько с ним ругалась, объясняла… – она будто не слышала меня вообще, продолжала о том, что было ещё до пожара. – Но он не слушал! В ту ночь я крепко спала. Легла после того как все по комнатам разошлись, свет погасила, дом закрыла. А проснулась от крика на улице. Так в сорочке и выбежала. Увидела, что лаборатория пылает. А потом движение, гляжу, какое-то. А там, у дверей – ты! Пока бежала, ты туда вошла. Отца кричала. Я бросилась за тобой. Всё в дыму, ничего не видно, и волосы у меня начали трещать. Не закрыла голову ничем, но плюнула, потому что нужно было тебя спасти. Нашла тебя в дыму, на полу. Возле отца. Он там лежал уже не живой. Не знаю, где столько сил нашла, чтобы тебя утащить от него. А на выходе уже на голову что-то упало, руку обожгло мне сильно. Очнулась на улице возле пожара.

– Ох! – вырвалось у меня, но она будто сейчас была не здесь, а снова там, и я даже, казалось, видела отражение того огня в ее глазах.

– Ты держала меня за руку и сильно кричала. Я поняла, что со мной что-то случилось. Понимала, что ты меня лечить вздумала, пыталась оттолкнуть, отстраниться, но словно прилипла к тебе. Чувствовала, как силы возвращаются. Боль в обгоревшей руке до этого нестерпимо жгла, а тут будто отрезали боль-то, – Марфа замолчала, прервав рассказ, а потом зарыдала навзрыд.

Я даже обрадовалась этому. Пересела к ней, обняла и прижала к себе.

– Марфа, ты единственное, что у меня осталось, и ни за что упрекать тебя не стану. Не за что упрекать! Я и тогда понимала, наверно, что без тебя совсем одна останусь! – шептала я и качала её как младенца.

– Я смогла от тебя отлепиться только когда та потеряла сознание. Упала, как замертво. Тут уже все набежали…

– Значит, я там вылечила тебя?

– Я клянусь, ты умерла, девочка. Точно умерла. Я тебя домой на руках принесла. Будто ты маленькая совсем, легкая. И откуда во мне столько сил взялось… А ты вся в волдырях, губы спеклись. А на себя глянула – одежда сгорела, а под ней кожа здоровая. Ни одного ожога – аааа, – она завыла, как по покойнику. Я молча гладила её плечо.

– Наверное, я просто без сознания была, а не умерла, – я представила, что женщина чувствовала тогда. И теперь понимала, почему боится за меня.

– Совсем не билось сердце, Верочка, – тяжело дыша, она еле справлялась с дыханием, но говорила. – И когда в дом забежали Николай и Елена, я кричала и бросалась тебе на грудь. Они оттаскивали меня. Но когда я в последний раз вырвалась и опять на тебя упала… ой… волдыри эти кровавые лопались, лица вообще не видно было… и ты вздохнула! Будто из воды вынырнула! Заревела от боли. А я словно очухалась, поняла, что ждать нельзя. Послала Николая за лекаркой Аграфеной. Та стара очень, но лучше всех мази делает и питье, при котором забыться от боли можно.

– Я помню эту бабушку. Только больше она у нас не появлялась, – я попыталась чуть отвести от темы рыдающую женщину.

– Она не больно-то людей жалует. А когда от нас уходила, и вовсе сказала, что это не ты. А я не стала спорить. Может, старуха чуяла твой дар… Так больше и не зашла, – честно призналась Марфа. А у меня дрогнуло сердце. Неужто бабка поняла, что всё куда сложнее?

– А она так хорошо травы знает?

– Даже отец твой у неё рецепты вызнавал. Записывал все в тетрадку, ту, которая сейчас в кабинете. Хранил её, как трофей. Раньше она у него в лаборатории была, а потом, как с твоим даром начал разбираться, про все травы забыл, как с ума сошел!

– Не вини себя, не вини отца, Марфа. Я понимаю его. Он своим делом жил. И мы дальше будем жить. Обошлось ведь! – я сильнее прижала к себе всхлипывающую женщину, представляя, сколько всего она пережила.