Страшилище

Глава 42

У банка я осталась в экипаже, наблюдая за прохожими и размышляя об увиденном на вокзале. Дядюшка вернулся довольно быстро, помахивая пачкой ассигнаций. Оказалось, на счете было аж сто пятьдесят рублей.

– Целое состояние имеем, Верочка! В типографию! – воскликнул пиит с детским восторгом, но я мягко перехватила инициативу.

– Дядюшка, давайте поступим разумно. Найдём сначала редактора, человека знающего. Он поможет подготовить стихи к печати как следует. А то сгоряча наворотим сейчас. Это же первые твои работы! Надо, чтобы комар носа не подточил!

Он заметно поник, но возражать не стал: довод был весомым. Всю обратную дорогу дулся как мышь на крупу, а я едва замечала его настроение. Мысли крутились вокруг загадочного священника.

Кем был тот человек на вокзале? Почему отец Василий, если это действительно был он, скрывает свою мирскую жизнь? И главное, какую роль во всём этом играет чертов золотой слиток. И где он сейчас? За обедом я почти не притронулась к еде, механически перекладывая кусочки с места на место. Странности множились, и каждый ответ порождал десяток новых вопросов.

Решив, что распыляться на все вопросы сразу не стоит, я вышла после обеда в сад. Взгляд остановился на остатках мусора, сметенных кучкой – всего, что осталось от отцовской лаборатории.

Что-то не давало мне покоя, но я всё никак не могла понять: что именно? Снова поковырялась носком в этой груде и отправилась домой. Остановилась, как ударенная током: не мог отец уехать от самородка, не прихватив хоть чуточку для анализа. Вера по себе знала, что ученый, которому плевать на золото как средство обогащения, не останется спокойным перед чем-то неизведанным. Ведь на тот момент вопрос был только в удельном весе. Но и этого было бы достаточно! Была стружка!

Даже если все сгорело, золото максимум могло оплавиться. Но так много мусора уже вывезли. Тут были и кирпичные стены, на которых могли быть полки. Оно могло вытечь и остаться на них.

Постояв минуту, я повернулась и пошла обратно. Нет, он не мог положить образец на полку, если изучал. Останки большого неуклюжего микроскопа, который я увидела сразу, как рабочие убрали завалившуюся крышу, отнесли в сарай, где лежали сейчас и склянки.

В сарае пахло гарью. Все, что здесь сейчас хранилось, пахло пожаром. Микроскоп с частью не полностью сгоревшей станины, к которой был прикручен, лежал на боку среди покрытых сажей мензурок, как поверженный генерал среди своих верных солдат.

Отодвигая осторожно ногой всю эту мелочь, я добралась до прибора и присела на корточки. Пожалела, что не догадалась одеться поскромнее. Платье из темного сатина с вышитыми манжетами вряд ли отстирается.

Сначала я рассматривала микроскоп со всех сторон, не трогая, потом решила перевернуть на другой бок. Разбила пару и так с трудом выживших в пожаре колб. Но теперь у меня появилась возможность волоком дотащить его до квадрата света перед открытой дверью.

Осмотрелась, нашла веревку, обвязала его и потянула. Через несколько минут микроскоп лежал в нужном месте. Осмотрев его, решила, что надо принести воды. Иначе гарь, полностью покрывающая эту махину, делает его литым куском бархатистого черного металла.

– Барыня, вы чего это тут? – голос Николая за спиной заставил вздрогнуть.

– Да вот, решила отмыть…

– На кой она вам, эта чуда? Вся сгоревшая, стёкла лопнули, а они ведь стоють… ууу! – он почесал голову.

– Хочу отмыть. Может, кто на запчасти прикупить захочет. Редкая ведь вещица! – ответила я.

– Тогда не беспокойтесь, в тенёк присядьте, а я выволоку под яблоню и воды принесу из колодца. Чтобы в сарае-то сырость не разводить. Эта чернота как побежит, потом спасу никакого не будет. И в дом затащите на подошве! – озвучил вполне дельное Николай.

Он за ту же веревку вытянул махину на улицу, почти начисто отмыл микроскоп и оставил его под яблоней обсыхать.

Я не тратила времени, рассматривала. Но, так ничего и не найдя, расстроилась и пошла в дом. Николай обещал, что польет ещё, да потом и конской щеткой пройдется, лишь бы я не горевала.

Но мне уже не верилось в удачу. От слова совсем.

Головой я понимала, что надо ехать в деревню, брать попа за грудки и трясти до тех пор, пока он правду не откроет. Но что-то не пускало меня из дома. То ли надежда, что он сам решит открыться, то ли затишья были такой редкостью, что разбивать это не хотелось. Дома воцарилось что-то похожее на идиллию.

Через пару дней, когда дядюшка замучил меня уже разговорами о редакторах и их поиском, решила, что самое время уехать. Редакторы приходили в наш дом, дядя их проверял так, будто жить с ними планировал. И про поэтов выспрашивал, и стихи им свои читал с выражением.

В общем, сбегали они от него после второго вирша, так как он повелевал текст не трогать, а лишь вёрсткой заниматься.

Договорились с Николаем, что выезжаем после обеда. Я на этот раз прихватила с собой ночнушку и решила, что не уеду из Берёзовки, пока попа не выведу на чистую воду. Ночевать можно там же, у деда Прохора. Коли подушку не принесут, могу и на валенок улечься.

Перед обедом вышла в сад и отметила, что яблочки уже начали формироваться, и вспомнила! Вспомнила о том, что во всей этой суете даже не попробовала своих сил на растениях! Однако экспериментировать на яблонях побоялась. Вдруг нанесу вред? Были еще кусты рябины, но в сердце что-то перевернулось, и тоже пожалела неповинное ни в чем деревце. Вспомнила, что у сарая есть пара лопухов. И направилась туда. Страшно было пробовать дар в сторону уничтожения. Это будто убийство. Точно, батюшка не одобрил бы мои пробы. И тут взгляд мой упал на одно деревце. Оно, в отличие от остальных, словно умирало. Я даже забыла о своих планах и решила, что нужно пробовать лечить. Тем более, сколько сил уйдёт на бесполезный лопух, я не представляла. А у меня в ближайших планах было лечение Тимошкиного брата.

Когда я подошла к дереву, сама не ожидая от себя, громко охнула: на том месте, где Николай отмывал прибор. Вокруг неровным пятном часть полянки оказалась выгоревшей. Словно разлили кислоту.

Микроскоп всё ещё лежал там же. Но выглядел разительно иначе того, что рассматривала я в сарае. Николай, видать, и правда отмыл его со щеткой. Некоторые стальные детальки даже блестели.

Я присела рядом с ним, а потом и вовсе встала на колени. Рассматривала каждый миллиметр его, уже понимая, что произошло. Сердце стучало. И когда махина после очередного разворота оперлась о ствол яблони, я увидела снизу на станине отчетливый желтоватый блеск.

Потянулась к мелкой, словно спичечная головка, неровной желтой кляксе, но вовремя отдернула руку, вспомнив о множестве смертей. Пошла в сарай, нашла там старый нож и маленькую мензурку.

Подстелила у микроскопа свой подол, чтобы не потерять находку в земле и траве, ножом подцепила край. И он, легко отколовшись, упал на платье. Не трогая руками, переложила в мензурку, осмотрелась и, сунув в карман, пошла в дом. Потом остановилась, вспомнив про нож, вернулась и прихватила его.

Нож я сунула в камин. Глубоко между остатками углей. Надежда была, что угли не вынесут. Только вот до дождя, по всей видимости, было далеко ещё.

– Марфа, Марфуша, ты где? – кликнула я экономку, и та вышла из кухни, вытирая руки о полотенце.

– Чего стряслось? А с руками то у вас чего? – заметив, что я опять вся в грязи, она свела брови. – А платье…

– Поскользнулась на траве, ногу ударила немного. Скажи Николаю, что поездка отменяется. Я пойду умоюсь, переоденусь и полежу, – стараясь сделать улыбку горькой, ответила я и, хромая, начала подниматься по лестнице, следя за тем, чтобы не путать ногу. Марфа не дура, глаз у нее цепкий!