Страшилище

Глава 65

Коляска мерно покачивалась, и стук копыт по каменной мостовой отдавался в моей груди глухим тревожным ритмом. Мы ехали в самое сердце Нижнего Новгорода. Кажется, я впервые по-настоящему видела этот вечерний город.

Маска, от которой я отвыкла, полностью приняв свою нынешнюю внешность, поняв, что смогу это исправить, жутко мешала. Лицо под ней становилось сырым, чесалось, а кое-где даже начинало жечь от пота.

Начало июля раскрасило город щедрой палитрой: днем солнце заливало улицы расплавленным золотом, заставляя пылинки плясать в косых лучах, пробивающихся сквозь густую листву деревьев. А вот таким, как сегодня вечером: теплым и напоённым ароматами отдыхающих от жары трав, нагретой земли, золотой закат уходил в красное на горизонте.

Город был удивительно чист, словно тщательно прибранная к приходу самых дорогих гостей гостиная. Купеческие дома с резными наличниками стояли чинно и гордо. Когда мы выехали на центральную площадь, я невольно ахнула – она была полностью вымощена гладким ровным камнем, по которому колеса нашей коляски застучали совсем иначе: более гулко и торжественно.

Несмотря на эту внешнюю благодать, на душе у меня скребли кошки. Каждая минута приближала меня к встрече с человеком, который был другом моего отца. С человеком, который искал Михаила Савичева и то проклятое золото, ставшее причиной стольких бед. Я чувствовала себя актрисой, которую везут на премьеру спектакля, где она не знает ни своей роли, ни слов.

– Куда именно мы едем? – нарушила я молчание, которое становилось все более тягостным. Я смотрела на проплывающие мимо здания, пытаясь угадать, какое из них станет нашей сценой.

Александр удивленно вскинул на меня брови.

– Вера, право слово… Мы едем в театр. Неужели ты никогда не бывала в нём? Это же гордость нашего города! – в его голосе прозвучало искреннее недоумение, но он тут же осекся, и его взгляд смягчился. – Ах, да. Прости. Я вечно забываю. Он прокашлялся, принял более серьезный вид, словно лектор перед аудиторией. – Это Нижегородский публичный театр. Его основали еще в тысяча семьсот девяносто восьмом году. Представляешь, сколько ему лет? Изначально это был просто частный дом князя Шаховского, который он перестроил для представлений своей крепостной труппы. Так и повелось. Дом частный, а театр для всех. Отец говорит, это одно из немногих мест, где можно отдохнуть душой и увидеть настоящее искусство. Иногда сюда заезжают актеры из Царского театра.

Я слушала, впитывая каждое слово. Крепостная труппа… Частный дом, ставший театром… Все это казалось мне декорациями из какого-то далекого, позабытого фильма.

Мир, в котором прижилась моя душа, постепенно обрастал деталями и от этого становился менее чужим.

Наконец кучер придержал лошадей, и коляска плавно остановилась. Мы подъехали к большой каменной усадьбе, казавшейся не домом, а дворцом в миниатюре. К ней одна за другой подкатывали и другие коляски, из которых изящно выпархивали дамы в шелках и бархате. И с достоинством выходили кавалеры во фраках. Воздух наполнился гулом голосов, смехом и тонким ароматом похожих один на другой духов.

Я вошла во двор, и у меня перехватило дыхание. Всё пространство было украшено десятками кованых светильников, внутри которых трепетали язычки пламени настоящих свечей, отбрасывая на стены дома живые дрожащие тени. Их теплый свет падал на пышные кусты цветущих роз, отчего дурманящий сладкий аромат смешивался с запахом растопленного воска. А по дорожке, ведущей от ворот к парадному входу, был расстелен настоящий ковер с затейливым восточным узором шириной в метр. Я замерла на мгновение.

«Должно быть, хозяин бывал в Европе, – пронеслось в голове, – или это в Петербурге теперь так принято – стелить ковры прямо на улице?» Александр подал мне руку, помогая сойти на диковинную тропу. Я ступила, чувствуя себя частью нового мира, этого города и этого времени. Беспокойство сменялось любопытством.

Мы вошли внутрь, и меня тут же окутал тёплый густой воздух, пропитанный запахом духов, воска и чего-то ещё неуловимого, театрального, вроде запаха старой бумаги, пыльной ткани и лака для дерева.

Просторная гостиная, заменявшая здесь фойе, гудела, как растревоженный улей. Шуршание шелковых платьев, приглушенный смех, звон бокалов – все смешивалось в единую, чуть опьяняющую мелодию светской жизни. Мой взгляд заметался по толпе в инстинктивной попытке найти хоть один знакомый островок в этом море чужих лиц. И я нашла его. В дальнем углу у окна я увидела чету Строговых. Я с искренней радостью кивнула им, и они ответили мне тёплыми ободряющими улыбками. Марии с ними не было: семья берегла девочку от любопытных, а порой и жестоких взглядов.

А вот меня эти взгляды как раз и заставили напрячься. В тот же миг я это почувствовала. Мою маску и тем более лицо под ней я научилась не замечать в тишине своего дома. Здесь, в свете десятков свечей, я моментально приковала к себе всеобщее внимание. Я физически ощущала, как затихают разговоры, когда мы с Александром проходили мимо, как в спину мне летят колючие взгляды. То чувство, о котором я почти сумела забыть в череде последних страшных и странных событий, вернулось с новой оглушающей силой.

Забыв на некоторое время о своём лице, в этот вечер я опять почувствовала себя уродом. Диковинкой, на которую смотрят с жадным любопытством. Я видела, как женщины, прячась за веерами, как за щитами, бросали в мою сторону быстрые оценивающие взгляды и тут же начинали шептаться со своими кавалерами. Их шёпот был громче любой музыки в этом зале и впивался в кожу тысячей ледяных игл.

Я почувствовала, как подкашиваются колени. Весь мой напускной, с таким трудом собранный апломб рассыпался в прах.

– Александр, умоляю, – выдохнула я, едва шевеля губами, – уведи меня отсюда. Куда угодно, только бы спрятаться.

Он не стал задавать вопросов. Понял всё по моему застывшему лицу и дрожащим рукам. Его рука уверенно легла на мой локоть, и этот простой жест стал спасательным кругом. Мы поднялись по широкой лестнице на балкон, но это не принесло облегчения. Теперь головы внизу задирались вверх, и шушуканье, казалось, лишь усилилось, отражаясь от высокого потолка. Тогда Александр, не говоря ни слова, повёл меня дальше, вглубь театра, к распахнутому широкому дверному проёму.

Зал встретил нас благословенным полумраком и тишиной. Воздух здесь был другим – густым, пахнущим воском и пыльным бархатом. Небольшая сцена была щедро задрапирована тяжёлой тканью, а по краям стояли напольные канделябры с толстыми оплывшими свечами, отбрасывающими на стены дрожащие причудливые тени. В зале было всего восемь рядов одинаковых кресел с потёртой красной обивкой.

– Нам туда, – тихо сказал Александр, указывая на шестой ряд. Людей здесь было пока совсем мало. Я разглядела две сгорбленные женские фигурки в чепцах в первых рядах. Чуть поодаль четвёрку гомонящих, явно подвыпивших молодых людей. И ещё одного человека. Мужчина во фраке сидел в конце седьмого ряда, почти у самой стены, там, где не было ни прохода, ни двери. Он сидел в странной отстранённой позе, явно скучая, но его скука была обращена внутрь, а не на публику. Казалось, больше всего на свете его занимали собственные перчатки, которые он с пристальным вниманием разглядывал, не снимая с рук.

Я прошла вдоль шестого ряда, каждое мое движение было выверенным, словно я шла по натянутому канату. Внутри всё сжималось от острого жгучего предчувствия.

Марфа, бедняжка, конечно, говорила о дружбе Радугина с моим отцом, но я уже давно поняла, что этот господин не кто иной, как хозяин своего «человеческого зоопарка», крадущий у империи таких уникумов, как я. Если бы не слова Марфы, сказанные ещё до того, как она превратилась в эту весёленькую болванку, я бы ни за что сюда не сунулась.

Усевшись на последнее кресло, как мне и велел Александр, оставшийся у самого входа, словно страж, ждущий сигнала. Приказ был прост: я должна слушать отца, сидящего позади меня, а смотреть на него. И как только Александр сделает шаг к рядам, сразу вставать и выходить к нему.

Радугин-старший за спиной довольно выдохнул, как только я опустилась в кресло. В этом выдохе мне почудилась снисходительность. Он заговорил со мной добро и даже ласково. Голос был обволакивающим, бархатным, полным скорби:

– Вера, девочка моя, как же я виноват, что опоздал. Не спас твоего отца, не уберёг тебя от этой беды.

Я, не оборачиваясь, лишь слегка склонила голову, давая понять, что не намерена тратить время на пустые сантименты.

– Говорите по делу, – мой голос прозвучал тихо, но твёрдо, лишённый всякой интонации. Кажется, моя решимость ему понравилась. Он явно был доволен.

– Мы должны уехать из Новгорода. Здесь слишком опасно. Есть деревня… я купил её, но не оформил на себя. Так, на всякий случай. Есть у меня друзья, которые помогают. Там есть и женщины, и мужчины с даром. И можно жить в этой деревеньке спокойно.

Мои мышцы напряглись. Спокойно? В одной деревне с другими одаренными? Эта картина, которую он рисовал, разительно отличалась от реальности. Это звучало слишком… хорошо. Слишком просто. Мои мысли метались, рисуя совсем другие картины: явное описание коммуны или даже секты. Там, скорее всего, зреет что-то, что совсем не сулит спокойной жизни. Там будет контроль, манипуляции и в конечном итоге рабство. Просто другое его проявление.

– Я подумаю, – сухо бросила я и, не дожидаясь, когда Александр объявит тревогу, шагнув от двери, встала. Мне хотелось как можно скорее оказаться подальше от этого голоса, от его слов, от его присутствия.

– Прошу, сядьте, – голос Радугина стал чуть настойчивее, в нём проскользнула металлическая нотка, но я не послушалась. Мой силуэт, отвернувшийся от него, был красноречивее любых слов. Я дала понять: мною сказано всё, что собиралась сказать. И тогда тон его изменился окончательно. Бархат исчез, обнажив холодную сталь: – Что ж, как знаешь. Но тебе придётся столкнуться с Константином. Он самый главный «охотник на ведьм» в России, Вера. Он растопчет тебя, как кузнечика.

Угроза была явной, нескрываемой, и от этого стало только хуже. Это не забота, это ультиматум. Я резко повернулась, мои глаза сузились, в них полыхал вызов.

– Что вы предлагаете? – мой голос прозвучал резче, чем я ожидала, отбиваясь эхом от стен. – Что за щедрость и добрая воля собирать вот таких, как я, по миру и свозить в один дом? Вы хотите спасти нас или заключить в новую клетку?

Люди замолчали вокруг, оборачиваясь. Но Дмитрий Александрович даже не дрогнул.

– Других вариантов нет, милая, – на его лице я увидела такую искреннюю заботу, что замерла и пропустила момент, когда нужно было выйти.

– Я боюсь всех, включая вас…

– Уходи. И готовься уехать. Я обещал твоему отцу спасти тебя…