Страшилище

Глава 40

Я смотрела на Машу и боролась с противоречивыми чувствами. С одной стороны, мне не терпелось проверить всё, о чём она рассказала – каждое её слово требовало подтверждения. С другой, я понимала, что нужно дослушать историю до конца. В жизни часто случается так, что упущенный момент может никогда не повториться. Нет, вряд ли с Машей что-то произойдет такое, что история уйдет с ней в могилу. Но чем чёрт не шутит. Я даже пожурила себя за подобные мысли. Но мне не шестнадцать лет, и жизнь я знаю куда лучше, чем эти девчонки.

Машенька поставила чашку с остывшим чаем и принялась разворачивать плед, в который до сих пор была укутана. Заторопилась домой. В её движениях читалась тревога: того и гляди хватятся, начнут искать, и тогда ей точно больше не позволят выйти из дома. Да еще и соглядатая приставят. Это, может, было бы и к лучшему: кроме информации мне от неё особо ничего и не надо. А вот безопасность для неё сейчас куда как важна. Так что надо её подержать тут подольше и постараться вызнать всё до конца.

–Почему бы мне не навещать тебя в твоей комнате? – спросила я, хотя уже догадывалась об ответе. Маша замялась, её щёки покрылись румянцем смущения:

– Понимаешь… мама считает… она говорит, что твой вид расстраивает меня. Будто я начинаю себя жалеть сильнее.

– Всё в порядке, – мягко прервала я её смущённый лепет. – Я понимаю твою маму. Но давай закончим историю? Ведь чем быстрее я всё вспомню… Может, у меня снова всё получится…

Маша глубоко вздохнула, но глаза… их блеск выдал её с головой. Она даже задышала чаще. Я прекрасно понимала, как она хотела вылечиться: ходить, танцевать. Наверное, был даже молодой человек, который ей нравился. Надо будет завести беседу на эту тему!

Её голос стал ещё тише, словно она боялась, что стены могут услышать:

– Мы больше не разговаривали, но ты прислала мне подробное и очень длинное письмо. Знаешь, я не сохранила его, поскольку… сама понимаешь: тетушки найдут, и я подведу тебя.

– Но ты помнишь подробно, что я писала там?

– О! Слово в слово, моя дорогая! Ты писала, что у нас теперь есть не просто надежда. Есть самая настоящая возможность. И как только я вернусь, мы начнём лечение.

– И все? А конкретно? Что я рассказывала? Как я поняла, что смогу лечить? – боялась я одного: что она сейчас наболтает только то, что интересно ей.

– После того случая с травами твой отец словно одержимый стал. Ты так и написала : «как одержимый». Всё пытался понять природу твоей… особенности. Брал кровь на анализы, проводил какие-то исследования. А потом случилось то, что открыло ему глаза, – она замолчала на мгновение, прикрыла глаза, словно вспоминала всё детально или собираясь с мыслями. – Он снова проверял твою способность взаимодействовать со сталью, железом, деревом. Случайно порезался глубоко, до крови. Ни спирт, ничего не помогало остановить кровотечение. И тут ты… ты схватила его за руку. Я помню, как ты описывала это – жар, невозможность разжать пальцы. А потом… потом ты упала без сознания, – Мария открыла глаза и посмотрела на меня так, словно сболтнула что-то лишнее.

– Продолжай,– потребовала я, видя, что она колеблется. – Это не конец истории.

– Ты быстро пришла в себя, – поспешно добавила Маша. – Это было совсем не страшно: так ты описывала своё состояние.

Я понимала: она недоговаривает самое важное, вероятнее всего, Вера описала, как ей было плохо.

– Когда твой отец увидел, что от пореза не осталось даже шрама, всё встало на свои места. Он понял, что тогда, у самородка, именно ты спасла всех. А те люди, что добыли и привезли камень… они все умерли. Каждый по-своему, но умерли. Кто-то от желудка, но болезнь была совсем простой. А кто-то от горла. Но доктор не увидел ничего страшного в простуде несколькими днями ранее…

Я задумалась. Картина начинала складываться: камень усиливает существующие болезни? Бьёт по слабым местам? Но со мной всё было иначе… Хотя постой, Вера же умерла перед тем, как я попала в нее. Неужели она не могла себя как-то спасти? С её-то силами?

– Именно так ты мне всё и рассказала, – перебила мои размышления Маша. – И пообещала вылечить мои ноги. Я мечтала скорее поехать домой. А когда пришло известие о пожаре в нашей мастерской… Тётушки скрыли от меня, но я нашла письмо. И узнала, что отец отложил наше возвращение. Я проревела всю ночь, но ничего не могла поделать. Кто станет меня спрашивать? – на глазах Марии блестели слезы. – А потом узнала про пожар в вашем доме!

– Ты тоже думаешь, что это не случайность? – начала я, но Маша перебила меня вопросом, который, видимо, давно её мучил:

– У тебя всё ещё это получается? Я никому не говорила, Вера. Я знаю, что если об этом узнают… мне не видать своего счастья. И Михаила…

В её голосе слышалась мольба и страх.

В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только шумом дождя за окном и далёким бормотанием дядюшки, всё ещё пытающегося сложить свои неуклюжие стихи.

– Что, Михаил? Ты о ком? – уже не придавая значения всему, что она говорит, спросила я.

– Да, ты же и этого не помнишь! Михаил. Савичев. Он ни за что не посмотрит даже в мою сторону, если я не встану на ноги. Забудь, – она повела плечами, словно оттесняя сказанное на последний план.

– Знаешь, Маша, – наконец произнесла я, – я сама не до конца понимаю, что со мной происходит. Но обещаю: мы во всём разберёмся. Вместе. Я попробую, как только пойму, как это… как это работает. Сама понимаешь, мое лицо теперь выглядит ужасно. Мы обе нуждаемся в лечении. Пусть это будет тайной. Ты же понимаешь, что если всё откроется, мне не жить?

– Конечно, Верочка, я всё понимаю и буду молчать, как рыба, но ты тоже должна беречься. От тебя сейчас так много зависит, – она благодарно сжала мою руку. В этот момент я поняла: какой бы страшной ни была правда, теперь у меня есть союзник в этой загадочной истории. Не совсем честный, но заинтересованный. А это, пожалуй, даже поважнее искренности сейчас.

Какое-то время Марфа переобувала Машу, потом искала другой плащ, ведь её был насквозь мокрым. Я с минуты на минуту ожидала, что начнут колотить в двери. Но послеобеденный сон для семьи Строговых, видимо, был куда важнее. Или же они ещё верили дочке. Если Мария просто топнет ногой и сообщит им о своём решении общаться со мной или хотя бы объяснит, что всё нормально, её не коробит от моей компании, матушка отстанет.

Но тогда, уверена, подруга будет сутками сидеть на этом диване и есть мне мозг десертной ложкой, беспрестанно ноя, умоляя, чтобы я начала её уже лечить.

И есть третья часть этого «марлезонского балета»: если она узнает, что я во всю лечу крестьян, я получу врага. Причём врага, владеющего всей информацией! Вот тогда мне точно несдобровать. Как, впрочем, и если я вылечу её как можно скорее.

Нужна была какая-то золотая середина. И пока я ее не видела. Нужно сделать так, чтобы Марию не пускали ко мне, как и прежде. Или хотя бы ограничивали. Пусть борется, вот так же тайком приходит. А мне надо побольше бывать в деревне. Вон дядюшка – розовый, как поросёночек, цветёт калмыцким маком. Вся польза деревни налицо!