Страшилище

Глава 32

Утро следующего дня началось духоподъёмно. Видимо, сложившееся решение и отстраненность от дум, глодавших меня так долго, позволили расслабиться. Утренние лучики, играя бликами на серебряных ложечках и фарфоровых чашках, добавляли позитива.

Дядюшку я застала, как всегда теперь, в особенно приподнятом настроении. Восседая во главе стола, причесанный, какой-то весь напомаженный, он больше не походил на того, кем явился в усадьбу несколько недель назад.

– Верочка, душа моя, как идет тебе это платье! Такая скромность, такое благородство в каждой складочке! – восторгался он, щедро намазывая масло на свежий хлеб и добавляя сверху малиновое варенье. – И цвет! Этот темно-голубой… прямо как… как… – он замялся, подбирая сравнение, – как небушко перед грозой над нашей церквушкой!

Я молча кивала, наблюдая, как он с упоением поглощает уже третий бутерброд. Странно было ещё то, что настроение в еде у него менялось довольно кардинально: то он мог весь день где-то бегать по своим странным делам и даже чаю не попить, то устраивал вот такие праздники живота.

Его искренний восторг всем вокруг по-прежнему казался мне не от мира сего, но было в этом что-то трогательное.

Внезапно тишину завтрака нарушил топот босых ног по веранде. Запыхавшийся Ванька, сын соседского кучера, влетел в столовую:

– Барышня Вера! Барышня! Мария Александровна вернулись! Только что! Матушка их велели передать, что пока отдыхать будут, а к ужину вас ждут!

Дядюшка при этой новости моментально оживился еще больше, если это вообще было возможно. Его глаза подозрительно заблестели, а бутерброд был отложен в сторону.

– Какая радость! Какое счастье! Верочка моя не будет больше одинока! – он промокнул глаза салфеткой. – О! Это напоминает мне… Позвольте… – Он выпрямился, откашлялся и с пафосом произнес:

– Дружба – как солнце в небесах.

Как роза в утренней росе.

Как песня птицы на ветвях.

Как… как… все прекрасное в душе!

Я застыла с чашкой у губ, изо всех сил сдерживая рвущийся наружу смех. Дядюшка воспринял мое молчание как восхищение:

—Да, племянница, не удивляйся! Я начал писать стихи! Эта красота, это величие природы и людская доброта, они переполняют мое сердце! Как удержать в себе такие чувства? Только поэзия способна выразить всё это!

– Дядюшка, это… это действительно необычайно, – произнесла я осторожно, боясь, что голос выдаст мое веселье. – У вас настоящий талант.

Он просиял, как начищенный самовар, даже как-то раздулся: то ли воздуха слишком много в грудь набрал, то ли просто сильнее выпрямил спину, и округлый живот стал более обозрим.

– Ты правда так считаешь? О! Я должен издать сборник! Весь мир должен узнать о той красоте, что я вижу! О той любви, что переполняет мою душу! – он встал из-за стола, рассеянно вытирая губы, испачканные вареньем, и направился к выходу, бормоча под нос новые рифмы:

– Природа-матушка… свобода… погода… Да-да, именно так!

Его всхлипывания и бормотание ещё долго доносились из коридора. Я осталась сидеть за столом, глядя на недопитый чай и пытаясь осмыслить эту удивительную метаморфозу. Кто бы мог подумать, что суровый грубый мужик, который раньше только и делал, что ворчал и всем был недоволен, превратится в чувствительного поэта, роняющего слезы над собственными виршами?

Марфа, убиравшая со стола, покачала головой:

– Думаю, это ещё не всё, Верочка. Но хуже, чем в начале, точно не будет.

День тянулся невыносимо медленно. Я бродила по дому, то и дело поглядывая на часы, предвкушая вечернюю встречу с Машей. Снова и снова возвращалась в отцовский кабинет, теперь преображенный для приема больных. Всё здесь замерло, как и моё сердце, в предвкушении удивительного: чистые занавески, выскобленный пол, аккуратно расставленные склянки с настойками.

Машинально потерла место, где раньше был шрам. Странное ощущение: помнить боль, но не находить её следов. Села в отцовское кресло, провела рукой по потёртой коже подлокотника. Сколько, наверное, здесь было написано работ, проведено бессонных ночей, и скольким он, как мог, как умел, помог? Теперь мой черёд…

Скрип колес и громкие голоса во дворе вырвали меня из задумчивости. Через приоткрытое окно донесся взволнованный голос Марфы и чей-то ответ. Детский голосок, звонкий и нетерпеливый, перекрыл остальные звуки. Едва я вышла в гостиную, как дверь распахнулась, впуская отца Василия и Тимошку. Мальчишка, не обращая внимания на приличия, задрал рубаху прямо на ходу:

– Барыня! Барыня Вера! Глядите, как помогло! Как заживает! – он орал так, что, наверное, было слышно на другом конце улицы. – Не чешется больше! И краснота почти сошла! – Не успела я опомниться, как он бросился целовать мои руки: —Вылечите нас! И брата моего, и тятьку! Христом-богом молю!

– Тимофей! Веди себя пристойно в барском доме! – одёрнул его батюшка, но мальчишка словно не слышал. Краем глаза я заметила стоящую в дверях Марфу, белую как полотно. Наши взгляды встретились, и она молча вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

– Пойдёмте в кабинет, – я попыталась придать голосу уверенность. – Тимоша, ты будешь первым моим настоящим пациентом в этом кабинете.

Мальчишка просиял, и не успели мы войти, как он молниеносно скинул с себя всю одежду. Абсолютно всю! Прикрыл свое хозяйство ладошками, плюхнулся на кушетку, замер, приоткрыв один глаз:

– Лечите меня, барыня! Я весь в вашей власти! – заявил он с таким серьезным видом, что я едва сдержала смех.

Отец Василий побагровел и открыл рот, явно собираясь разразиться праведным гневом. Но я мягко подтолкнула его к выходу:

– Батюшка, подождите, пожалуйста, в гостиной. Все будет хорошо. Глядя на голого Тимошку, я невольно улыбнулась. В прошлой жизни у меня были внуки его возраста: такие же непосредственные и доверчивые. Но в будущем подростки куда внимательнее относятся к своему личному пространству.

– Что ж, начнем… молодой человек, давайте-ка для начала наденем хотя бы подштанники, – я подняла с пола его одежду. – А то простудишься и придётся лечить уже не только сыпь.

Уже начав концентрировать внутри своё необычное тепло, я вспомнила, что надо подкрепиться. Пациент приехал неожиданно. Хоть и позавтракала, но лучше перестраховаться.

– Полежи немного, Тимоша, молитву прочитай. Чтоб не только мы старались, но и Бог обратил на нас внимание. Мне нужно добавить в мазь одну важную траву. Скоро приду, – я накрыла мальчика простынёй и вышла из кабинета.

В кухне было тихо и пахло свежей выпечкой. Елена хлопотала у печи, а в углу на низком табурете сидела Марфа, механически перебирая четки. Её губы беззвучно шевелились в молитве.

–Что с ней? – шепнула я Елене.

– Да кто ж разберёт… С утра как не своя. То ли прихворнула, то ли… – Елена многозначительно подняла брови.

Я подошла к Марфе, легонько коснулась её плеча и прошептала:

– Не волнуйся, я буду осторожна.

Потом повернулась к Елене и, подумав пару секунд, решила просить не для себя:

– Дай, пожалуйста, масла сливочного и булку. Мальчишка приехал за мазью. Голодный, как чайка, в животе урчит, аж за пару метров от него слышно.

Елена взяла свежую булку, начала намазывать маслом.

– Побольше масла, Леночка. Не жалей ребёнку. И чаю бы…

С подносом я вышла из кухни, но вместо того, чтобы сразу идти в кабинет, юркнула под лестницу. Прислушалась. Было тихо, только напольные часы громко тикали. Где же отец Василий? Хоть бы не поймал за перекусом.

Быстро съела булку, запила чаем. В кабинете Тимошка ёрзал на кушетке.

– Барыня Вера, а вы знаете, у меня это… сзади тоже все красным-красно. Может, вы мазь дадите, я сам намажу? Неудобно вам-то… – выдал, наконец, мальчишка свои заботы.

– Глупости какие! Я лекарка, мне всё пристало. Давай-ка, перевернись, – улыбнувшись, ответила я и погладила пациента по голове. Надо быстро намазать живот, а потом, когда ляжет лицом вниз, мне будет попроще – не придётся заботиться, как я выгляжу и что он видит.

Зачерпнув из банки щедрое количество сала, перемешанного с золой, я натерла лицо, плечи, грудь и живот. Мальчишка перевернулся.

Работая руками, чувствовала, как тепло течет через них уже не обжигающим потоком, как раньше, а ровно и спокойно. Словно научилась управлять внутренним пламенем. Раньше я тратила силы так, будто надувала воздушный шар, с усилием, рывками, выдыхаясь почти сразу. Теперь же это больше походило на то, как дуешь на одуванчик – нежно, осторожно, чтобы пушинки не разлетелись все разом.

Тимошка притих под моими руками, только иногда вздыхал, как от хорошего массажа или почесывания спины. Красные пятна на коже бледнели на глазах, словно их смывало невидимой водой.

– Щиплет? – спросила я, осторожно касаясь особенно воспаленного места.

– Не-а, – сонно отозвался мальчик. – Растёрли вы хорошо, что аж пригрелся… приятно…

Я улыбнулась. С каждым разом получалось всё лучше. Тело само училось правильно распределять целительную силу. Не выплескивать её разом, а отдавать понемногу, как родник отдает воду: неспешно, но неиссякаемо.

– Ну вот и всё, – я накрыла Тимошку простынёй. – Полежи еще немного, пусть мазь впитается.

Села в кресло, чувствуя приятную усталость. Никакого изнеможения, как раньше. Только лёгкая слабость, будто после долгой прогулки. Значит, всё правильно. Значит, можно лечить и дальше.

В дверь заглянул отец Василий:

– Как вы тут?

Всё хорошо, батюшка, – ответила я, глядя на задремавшего Тимошку. – Всё получается. Только вот, наверное, надо его всего забинтовать, – я развела руки, надеясь, что батюшка поймёт сам, зачем это. Но тот хмурил брови. – Не сразу ведь проходит болезнь. А как мазь с ней справится, – дала я подсказку. Мальчик сопел, но на всякий случай я решила не рисковать.

Батюшка, наконец кивнул понимающе. И в его глазах я увидела одобрение.

– Бинтуйте. А я помогу, пока не проснулся. Сам прослежу, чтобы одежду даже не снимал. Нам и руки, и даже кисти бинтовать придется, – понимая, что скрыть полностью излеченное тело сложно, он добавил: теперь понимаю, почему вы хотите делать перерывы.

– Именно поэтому. Есть еще причина, но о ней уже потом.