Страшилище

Глава 71

Проснулась я внезапно, словно от толчка. Казалось, будто кто-то плачет. Я замерла, прислушалась, пытаясь понять, сон это или явь. Лежала так какое-то время, пока в голове не уложилось, где я нахожусь. Обе женщины – и Софья, и Алевтина, храпели, но в совершенно разном темпе.

Одна выдавала басовитые рулады, вторая отзывалась тонким свистом. Сквозь эту какофонию прислушаться к звукам на улице не удавалось совсем. Когда я уже начала снова проваливаться в дремоту, плач повторился. Теперь я точно могла различить его среди этой домашней симфонии.

Это был не ребенок. Девушка. И между всхлипами слышались какие-то слова, словно она с кем-то говорила или просто бормотала сквозь слезы. Моё сердце забилось чаще. Кто тут мог плакать ночью? Я осторожно встала с лежанки, стараясь не производить шума. Но свежие, сухие, предательски скрипящие половицы повторяли каждый шаг, выдавая меня.

Я выругалась про себя. Один из храпов затих. Кто-то из женщин проснулся. Мозг лихорадочно заработал. Хорошо бы Алевтина: она в своей комнатушке, и я бы могла проскользнуть незамеченной. Но если Софья… Придётся проходить мимо, а она наверняка спросит, куда я собралась в такую темень.

Мой взгляд упал на окно. Не маленькое, рама собрана из небольших квадратов стекла, и расположено оно совсем не высоко. Одна фрамуга была приоткрыта: нещадная духота стояла в избе даже ночью. Может быть, через него?

Подумав несколько секунд, но так и не дождавшись возобновления второго присвиста, я выглянула в окно. Ночная тишина нарушалась лишь доносящимся плачем. Только вот плач этот был не у дома. Казалось, он доносится откуда-то из леска, что начинался сразу за двором.

По спине побежали мурашки. Представила, что наткнусь на какого-нибудь лешего, а тот возьми да обернись медведем. Воображение подставляло столько «милейших» картин, на которых ярким пятном на зеленом фоне леса выделялись мои кишки…

Я просидела еще минуту, прислушиваясь. Плач не стихал. Он был такой… отчаянный. Осмотрелась, нашла суконные тапочки, выданные Софьей, быстро обулась и села на подоконник. Перекинула ноги и мягко, стараясь не издать ни звука, приземлилась во влажную траву.

Ночной воздух был свежим и прохладным. Окно Алевтины было совсем рядом. Но оно было наглухо заперто. Конечно, такую важную птицу ночью и украсть могут, тут и говорить нечего. Мне оставалось лишь надеяться, что мой побег не будет замечен. И, несмотря на доброту Софьи, пугала меня больше именно она. Слишком добрая, слишком отзывчивая, и готовая помочь. А я все еще даже не узнала кто они и какие планы у этой группы людей.

Я осторожно прошла к кромке леса, постоянно оглядываясь на дом. Заходить в этот темный массив совсем не хотелось, вот ни капельки. Холодный воздух, запахи прелой листвы и ощущение чего-то чуждого, дикого – все это отталкивало.

На мгновение мелькнула мысль дойти до амбара, возле которого Софья показывала отхожее место, и разбудить Петра. Но тут же возникло сильное, почти инстинктивное ощущение, что туда точно идти не стоит. Меньше знаешь – крепче спишь, – гласила старая мудрость, и я решила ей последовать. Пусть и думают, что я сплю.

Веточки под суконными тапками вовсе не хрустели, а только плавно сгибались, вдавливаясь в мягкий лесной опад. Каждый шаг был почти бесшумным, словно я плыла по воздуху. Пройдя шагов двадцать, я невольно оглянулась, словно боясь, что дом исчезнет, растворится в ночной мгле. Но он стоял на месте, белея светлыми бревнами в лунном свете, словно маяк.

Я немного успокоилась и пошла дальше, ещё осторожнее направляясь к источнику звуков. Голоса слышались теперь гораздо лучше. Но впереди не было ни огонька, ни какого-то строения, ни даже шалаша, хотя разобрать что-то было невозможно.

Это был женский плач навзрыд, полный безутешного горя, и мужской спокойный тихий голос, который звучал так умиротворяюще, словно баюкая. А ещё сквозь эти звуки пробивался шёпот. И в нём я сразу безошибочно узнала Александра. По спине пробежали мурашки. Неужели он замешан в этом ночном действе? Что там, черт бы их подрал, творится?

Подходить ближе я побоялась. Моя белая ночная сорочка была в этом темном лесу, как бельмо на глазу, выдавая с головой. Любой, кто был там, легко мог бы меня заметить. Я замерла за толстым стволом сосны, пытаясь разобрать слова, понять, что происходит. Минут через десять, наверное, рыдания умолкли, но мужские голоса еще продолжали говорить, хотя теперь уже совсем неразборчиво. Казалось, они перешли на ещё более тихий, почти неразличимый шёпот.

Я решительно заторопилась назад. Спасти я никого не смогу, это было ясно. А вот хуже сделать легко. Да и себя дискредитирую, выдав свою любопытную натуру. Обещая себе, что приду сюда утром, засветло и попытаюсь разобраться, что здесь произошло, той же дорогой вернулась к дому. Тихонько проскользнув в окно, я легла на свою лежанку, прикрыв окно. Сердце колотилось, и уснуть никак не получалось.

Глаза разомкнулись от яркого солнечного света. Занавески я ночью не задёрнула, и солнце светило прямо в лицо.

Несколько мгновений я лежала, не понимая, где я и почему так светло. Ощущение жёсткого матраса под спиной и запахи незнакомого, но уютного деревенского дома лишь усиливали эту дезориентацию.

Но потом, как ледяной душ, на меня обрушились воспоминания. Всплыло всё: и странный плач, и ночные голоса, и моё собственное тайное путешествие по лесу.

И утро, которое секунду назад казалось таким безмятежным, перестало быть добрым. Сердце сжалось от тревоги и предчувствия чего-то нехорошего. То, что я слышала ночью, требовало объяснений. Я не могла просто отмахнуться от этого. Нужно было как-то выбраться наружу, прогуляться в ту сторону. Но как? Просто так, ни с того ни с сего отправиться в лес было бы крайне подозрительно.

Мне требовалась убедительная причина для прогулки, такая, чтобы ни у кого не возникло вопросов. Нужно было придумать какое-то естественное и невинное объяснение. Чтобы никто не заподозрил моего ночного любопытства. Пока на ум ничего не приходило. Но я не волновалась: что-нибудь придумаю.

Когда в большой комнате забрякало, я встала, оделась, расчесалась и, прихватив полотенце, вышла из комнаты.

– Ого, раненько ты, – увидев меня, доброжелательно поприветствовала Софья. – Обычно барышни раньше десяти не встают, а ты прямо с первыми петухами.

Я улыбнулась, стараясь выглядеть как можно более невинно.

– Петухов я не слышала, – ответила я. – Деревня маленькая, да и за лесом. Но спала так хорошо и сладко, что сама не знаю, как это так рано проснулась.

Спросила, где можно умыться и, получив указание на кадку за углом дома с висящим на ней ковшом, вышла из избы.

Умывалась, а краем глаза косилась на амбар. И, судя по всему, там уже тоже никто не спал. Пётр выносил волглые одеяла на солнце, отец Василий собирал дрова. Только Александра и его отца не было видно. Спят еще?

На завтрак были блины. Как только в печурке прогорели мелко наколотые дровишки, Софья, ловко орудуя сразу тремя чугунными сковородками, принялась печь. Запах быстро наполнил избу. Ароматные, тонкие, словно кружево, блинчики один за другим появлялись на блюде.

За столом собрались все, кого я видела вчера, кроме Алевтины. Даже выяснять не стала, по какому поводу её отлучка.

Александр и Василий время от времени бросали на меня любопытные взгляды, а я делала вид, что совершенно этого не замечаю. Щедро намазывала блины медом, который стоял прямо в горшке на столе – густой, янтарный, с запахом летних трав. Чай был крепкий, с сильным запахом зверобоя.

– Софья, а нет ли у вас иван-чая? – спросила я, делая глоток. Женщина свела брови, видимо, вспоминая.

– Иван-чай… Нет, нету. А зачем он тебе? Зверобой с душицей куда как вкуснее и ароматнее, – ответила она, ловко переворачивая блин на сковороде.

– Ну, зверобой постоянно пить нельзя, – я подняла брови, делая многозначительную паузу. – Особенно мужчинам, – как хотите, так и понимайте.

Софья пожала плечами, словно говоря «твоё дело», и намекнула, что коли мне этот чай не по вкусу, то могу сама пойти и набрать себе другого. Мне только того и надо было!

Это был идеальный предлог, чтобы выйти из дома.

Василий тут же предложил сопроводить меня, но я вежливо отказалась, сославшись на то, что травы люблю собирать одна, в тишине. К тому же по дороге сюда, у самой деревни, я видела целое поле, усыпанное розовыми цветками-свечками.

Это направление было как раз в противоположную сторону от того ночного места, куда я собиралась пройти, сделав небольшой крюк. Чтобы окончательно слиться с обстановкой, я напялила с утра тёмное платье, одно из моих любимых, неприметное, с воротничком под горло. На голову планировала накинуть капюшон, отстегнутый от плаща.

Дальше разговор за столом переключился на более насущные деревенские дела: о помощи с сенокосом, о том, что надо забрать яйца у деревенских, чтобы вывелись птенцы. Да поспрашивать, нет ли в деревне лишней посуды. Я продолжала есть блины с медом, запивая чаем и морщась, будто мне не по вкусу. Никто больше не вспомнил обо мне, не навязался следом. И это было именно то, чего я хотела.