Страшилище

Глава 4

Обед и правда оказался божественным. И, наверное, снотворным: глаза закрылись сразу, как только Марфа с пустой тарелкой вышла за дверь.

Мне снился мой институт, мой кабинет, просторный холл, где можно было купить в автомате хороший кофе, посидеть за уютным небольшим столиком, наблюдая за кипящей жизнью вокруг.

Вдруг какие-то крики и шум ворвались в мой сон, и глаза открылись сами. Моментально вспомнив, что не дома, тяжело вздохнула.

За окном послышался стук копыт и скрип колес по гравию. Осмотревшись, поняла, что в комнате не одна: Марфа чем-то занималась возле шкафа. Сколько же я спала? На улице еще светло, что не удивительно: обед был часов в одиннадцать.

Марфа, до этого хлопотавшая с моим платьем, замерла подойдя к окну отодвинула тяжёлую штору.

– Жандармы, – проговорила она тихо. – Я так и знала, что приедут. Примешь их здесь? – она голосом дала мне понять, что это не лучший вариант.

– Нет. Лучше не здесь, – ответила и спустила ноги с кровати. Тело больше не болело. Чесалось, тянуло рубцы, словно на кожу пролили клей и дали ему высохнуть. Но боли не было.

– Давай-ка поторопимся с твоим туалетом, – пальцы служанки, только что медлительные и осторожные, заработали быстрее.

Тугой корсет, от которого так хотелось отказаться, но Марфа заметила, мол, здесь-то ожогов нет. Темно-синее платье из тяжёлого шёлка, какие-то заколки в волосы – все это появлялось на мне, словно по волшебству. Я чувствовала себя куклой, которую наряжают для представления.

– Марфа, – увидев себя в зеркале, не смогла скрыть дрогнувший голос, – я не могу… не могу так выйти к ним.

Экономка понимающе кивнула и достала из комода длинный отрез белоснежного батиста. Через несколько минут повязка скрыла большую часть моего лица, оставив открытыми только глаза и часть лба. Снизу уже доносились мужские голоса и звук тяжелых сапог по паркету.

– Не волнуйся, – Марфа поправила складки на моем платье. – Я все объясню. Главное, говори, что ты ничего не помнишь! – заявила она серьёзно.

Как будто мне нужно было об этом напоминать!

В гостиной, куда меня проводила Марфа, у окна стоял высокий мужчина в темно-зеленом мундире с серебряными пуговицами и погонами. При нашем появлении он обернулся и слегка поклонился:

– Штабс-ротмистр Павел Андреевич Северцев. Позвольте выразить соболезнования в связи с прискорбным происшествием, – голос его был низким, даже басовитым.

Я невольно вспомнила баснописца всея Руси Крылова. Он похож был на изображение писателя, всем известное со школьных времён.

Я присела в лёгком реверансе, благодарная Марфе за повязку, скрывающую мое смущение. За спиной штабс-ротмистра послышалась какая-то возня, и в комнату буквально ввалился молодой человек в форменном сюртуке.

Планшетка с бумагами выскользнула из его рук, рассыпав листы по натёртому паркету.

– Прошу прощения! Тысяча извинений! – молодой человек покраснел до корней русых волос, бросившись подбирать бумаги. Его фуражка при этом откатилась к камину.

– Петр Михайлович! – в голосе штабс-ротмистра звучало плохо скрываемое раздражение. – Извольте вести себя подобающе!

– Это мой племянник, – поспешила вставить Марфа. – Недавно поступил на службу, – шепнула она мне прямо в ухо, и я напряглась. Снова совпадения?

Молодой человек наконец собрал все бумаги, водрузил на место фуражку и неловко поклонился:

– Петр Михайлович Савельев к вашим услугам. Писарь при жандармском управлении, – его искреннее смущение и детская неуклюжесть вызвали невольную улыбку, хотя под повязкой этого, конечно, не было видно.

– Присаживайтесь, господа, – Марфа указала на кресла. – Я велю подать чаю. И должна сразу предупредить: барышня после этого… происшествия потеряла память. Совершенно ничего не помнит о случившемся.

Штабс-ротмистр нахмурился, а Петр Михайлович, усаживаясь, умудрился зацепиться шпорой за ковер и едва не опрокинул стоящий рядом столик с вазой.

Пока Марфа разливала чай в тонкие фарфоровые чашки, я украдкой рассматривала своих гостей. Голова всё ещё кружилась, но желание разобраться в происходящем придавало сил. Два пожара за короткое время не могли быть простым совпадением.

– Скажите, Павел Андреевич, – я осторожно поставила чашку на блюдце, – а часто в наших краях случаются подобные… происшествия?

Штабс-ротмистр переглянулся со своим помощником, который как раз пытался удержать на коленях норовивший соскользнуть планшет с бумагами.

– Признаться, в последнее время участились. Вот и у Строговых… – он осёкся, видимо, вспомнив о моей потере памяти.

– Да-да, я как раз рассказывала барышне про соседей, – подхватила Марфа.

Петр Михайлович вдруг оживился, едва не опрокинув чашку:

– Их мастерская тоже сгорела. Хорошо хоть обошлось без жертв, – включился в разговор молодой помощник, осторожно глянув на своего начальника, словно ожидая, что его опять что-то не устроит.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Два пожара, оба связаны с какими-то лабораториями или мастерскими. И оба совсем рядом. – А что именно… делали в той мастерской? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– О! Господин Строгов занимался какими-то камнями. У него их было столько, что, наверное, дом можно построить. Но все разные… то есть… – он снова покраснел и замолчал под строгим взглядом начальника.

Но я уже ухватилась за какую-никакую нить. Значит, и отец, и сосед занимались любимым делом. И оба пострадали от огня. Случайность? Может и она. Ведь каждый может иметь хобби или гореть любимым делом…

Я поморщилась от плохо подобранного слова: боль вспомнилась каждым миллиметром кожи, перенёсшей этот ужас.

– И никаких следов поджога не обнаружено? – вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела подумать. Штабс-ротмистр подался вперед, внимательно глядя на меня:

– А почему вы спрашиваете именно о поджоге, сударыня?

– Ну-у, если два пожара с разницей в несколько месяцев… дома рядом. Вы же говорили с соседом? – я пожалела, что не запомнила его имени.

– Говорили, да только там дело могло быть в оставленной сигаре. Хозяин курил сигары… впрочем, он и сейчас не бросил… и оставил одну такую над пепельницей. Хотел что-то дома взять. Но там его отвлекли: кто-то пришел.

– А когда закричали с улицы, было уже поздно – мастерская пылала! – не упустил шанса вставить несколько слов ученик, наверное, маститого следователя.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежно-розовые тона. Штабс-ротмистр Северцев, уже взобравшись на подножку, вдруг хлопнул себя по лбу:

– Ах, да, совсем забыл спросить о.… – он осекся, словно вспомнив что-то важное, и махнул рукой. – Впрочем, учитывая ваше состояние, это подождёт до следующего визита.

Мы стояли на крыльце, провожая взглядом удаляющийся экипаж: добротный, но не новый, с потёртой кожаной отделкой и начищенными до блеска медными фонарями по бокам. Такие кареты я видела… Где? Когда?

В голове снова замелькали обрывки мыслей – музей, старинные фотографии, книги по истории. Но ведь это происходит здесь и сейчас? Который же сейчас год?

– Марфа, – тихо позвала я, когда экипаж скрылся за поворотом аллеи, – а какое сегодня число?

– Двадцатое мая, – ответила она, поправляя выбившуюся прядь седых волос.

– А год?

Она странно посмотрела на меня:

– Восемьдесят пятый, конечно. Пойдём в дом, вечереет. Тебе нужно отдохнуть после всех этих расспросов.

– Тысяча… – я мысленно подставила «девятьсот», и перед глазами возникло время, когда я начинала учиться в институте. И аккуратно добавила: – Восемьсот?

– Да, – как-то, словно смирившись со всем, но совершенно безысходно, ответила Марфа.

Тысяча восемьсот восемьдесят пятый… Я повторила эту дату про себя, пытаясь уложить её в голове рядом с другими, совершенно невозможными воспоминаниями о времени, которого ещё не было. Или уже не будет?