Страшилище

Глава 37

Мёд отдавать на кухню я не стала. Как говорится: самой мало. Тем более сейчас он выполнял роль зарядки для меня. Тяжёлый глиняный горшок, литра три, не меньше, потянул руки вниз. После недолгих раздумий отнесла его в кабинет.

Открыла дверцу шкафа, но тут же передумала. Зачерпнула часть засахарившегося, но всё ещё душистого сокровища в небольшую баночку с надёжной защёлкой. Горшок спрятала подальше, а баночку унесла с собой в комнату.

Забравшись с ногами на кровать, открыла крышку – медовый аромат наполнил воздух. Макнула палец в золотистую массу и с наслаждением облизала. Вкус детства, летних дней, когда всё было просто и понятно, вкус маминого медовика, блинов…

Скрип двери вывел меня из задумчивости. Марфа застыла на пороге, глядя на меня: барыню, сидящую по-турецки на кровати с банкой мёда и измазанными пальцами. Её губы дрогнули, и она рассмеялась: искренне, заразительно. Я представила, как выгляжу со стороны, и тоже не смогла сдержать смех.

– Марфушка, иди ко мне, – похлопала рядом по кровати. Она присела, всё ещё улыбаясь. Обняв её за плечи, притянула к себе. – Знаешь, как ты мне дорога? Что бы я без тебя делала?

Марфа вздохнула, посмотрела на меня своими преданными глазами. В них читалась такая любовь, что защемило сердце. Сколько всего она знает, сколько видела… Но не торопится рассказывать.

Мы сидели молча: я то и дело окунала палец, подцепляя очередную порцию лакомства, а она наблюдала за мной.

– Значит… мёд? – вдруг неожиданно спросила она.

– Мёд, – ответила я, стараясь быстро оценить её вопрос. Неужели они и раньше задумывались над тем, как восстанавливать силы?

Видимо, так и есть. Ведь она же тогда сама сказала, что надо пожирнее чего-то. И приготовила шкварки! Вот я не внимательная! Настолько была поглощена необычностью, настолько пребывала в шоке от своего нового тела и его возможностей, что не замечала подсказок. Она, наверное, не специально.

А дядюшка? Она сама ведь надоумила! Или не переживала, потому что иначе нам с ним бы не выжить?

– Барыня, – снова начала Марфа, но я перебила:

– Верочка. Называй меня Верочкой. Если не можешь при всех, то хотя бы когда мы одни.

Она улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы.

– Верочка… Не пытай меня больше. Я поклялась твоему отцу, что буду держать тебя подальше от этого…

– Только скажи, Марфа, с чем ты опасность связываешь? Рассказав, ты не нарушишь обещание…

– Клятву! – поправила меня женщина.

– Ты не нарушишь клятву, в которой пообещала беречь меня. Потому что, сказав наоборот, спасаешь. Я повторю, Марфа… Чего мне стоит бояться?

– Кого… Людей этих. Ну, которые наблюдают за домом, Верочка. Они…

– Говори, прошу, – я сложила ладони в молитвенном жесте.

– Они точно добра не принесут. Ходили здесь еще до пожара. Я ночами плохо теперь сплю, то и дело на улицу выхожу…

– Но я всегда могла вот это… как с дядей?

– Нет. Не всегда. Отец не успел разобраться с твоим даром. Главное – берегись. Может, они вообще по другому поводу здесь трутся, но начали ходить именно тогда, когда все обнаружилось. Понимаешь?

Мы наконец, помирились. Ну, мне так показалось. Я поклялась быть внимательной и максимально осторожной, как она просила. А ещё решила, что мне пригодится не только дар, но и физическая сила.

Мое прежнее тело после сорока начало терять форму. До этого времени я вообще не знала, что такое диета. А вот как только стала «баба-ягодка», так и началось «веселье».

Сначала стали узки свободные джинсы. Неделю всё сваливала на отек: делала массаж, пила по графику, а потом встала на весы и увидела там плюс восемь килограммов. Где восемь, там и десять. До пятнадцати килограммов я еще шутила, но потом поняла, что кроссовки завязывать стало сложнее.

Дочка показала хорошую группу в соцсетях, и я ежедневно делала стандартный набор упражнений, которые сама для себя выбрала.

Похудела на десять кило. А вот те пять оставались со мной до последнего дня. Я плюнула и решила, что оставим их в заложниках, но новых не допустим.

И начать занятия я решила со следующего утра.

Еле дождавшись вечера и хоть какого-то спасения от жары, я вышла в сад. За мной следом пошел и дядя. Вернувшийся почему-то к вечеру. Я понадеялась, что ему надоели пейзанские красоты, и он нашёл развлечение лучше. Стоило, конечно, знать все его новые подвижки, чтобы успеть хоть как-то подкорректировать направление полёта его кукушки.

– Дядюшка, ну и жара! Как в конце июля, – я отерла пот со лба. – Помнишь такое пекло в июне?

Он поднял взгляд от исписанной бумаги. Приехав из деревни, он заставил Николая вынести из сарая старый стол, застелить его бархатом, положить сверху стекло и уселся за него со своими виршами.

– В Петербурге летом не баловали, – пробормотал он. – Всё дождь да туман…

Потом он вновь склонился над столом, тихонько читая вслух:

– Как розовый закат алея,

Встречает тихий брег…

– Грэя, – добавила я. – Ты там про Ассоль пишешь? Или что?

Рифмы его хромала на обе ноги, но его вдохновение было заразительным. С пером в руке он казался ещё больше похожим на Крылова. Вдруг он оторвался от писанины:

– Вера, а что это ты с кабинетом сотворила? Давеча заглянул – не узнал! Уж не опыты ли задумала?

– Ну и память у вас, дядя! Вы же видели перестановку. Помните?

– Помню, но… – он словно плавал между воспоминаниями.

– Мази готовлю, дядюшка. От ожогов. На себе пробую, – объяснила я. Он одобрительно кивнул.

– Молодец! В отца пошла: он человек умный был. Самый умный в нашем роду!

Я пригляделась к нему внимательнее. Похудел, вина за ужином не просит, да и дома редко бывает, всё в Берёзовке пропадает.

– Дядюшка, а не завёл ли ты себе в Берёзовке зазнобу? – спросила я, слегка лукавя. Он покраснел, как мальчишка, отложил перо и расплылся в блаженной улыбке.

Я подошла и обняла его за плечи.

Есть там одна…– замялся он смущённо. – Кровь с молоком! Полная, быстрая, как лошадь, хохотушка, вся в веснушках…

—И молодая? – удивилась я. Хохотушка, вся в веснушках никак не представлялась мне его ровесницей.

Дядюшка словно помолодел, рассказывая о своей избраннице. А я думала о том, как удивительна жизнь. Кто бы мог подумать, что в нём проснётся такой пылкий Купидон.

– Вот пытаюсь писать о ней, а выходит не очень чтобы хорошо, – вздыхал он глубоко. Глаза подёрнуты поволокой, кулак подпирает голову. И правда, лука со стрелами не хватает, а так – чистый Бог Любви.

– Ну, давай, может, вместе сообразим? – предложила я, присматриваясь к саду соседей. Важно было не пропустить, когда они выйдут на прогулку.

– О, дева, ангел мой прекрасный!

Твой стан как тополь… нет, как дуб…

И взор твой чистый и опасный,

И носик словно… словно…

– Суп, – добавила я.

– Прекрати. Это поэзия, а не каша.

– А у нас не каша. У нас с тобой суп! Суп – он тёплый, приятный… И опасный тоже, коли прокиснет, – меня понесло, как, впрочем, и дядюшку. Он уже схватился за живот, сипло, как пёс в мультфильме, побулькивая, хохотал. – Как звать-то счастливицу?

– Азалия! – вдруг выпалил он.

– Кто? – переспросила я.

– Я велел ей зваться Азалия. Так-то она Серафима Митревна. Но какие стихи про Серафиму Митревну напишешь? А вот Азалия! – взгляд его опять излучал пафос.

Я закусила губу, сдерживая новый приступ смеха. Бедная Серафима!