Страшилище

Глава 20

– Ты позоришь нашу семью! – дядя с грохотом опустил вилку на стол. – Разъезжаешь по чужим домам, словно… словно… – заорал мой опекун, как только я спустилась к ужину.

До вечера мне удавалось прятаться в комнате, отговариваясь тем, что я принимаю ванну. И благо, в такие минуты даже этот дебошир не решался ворваться в комнату. Тогда он мог бы получить нехорошие слухи о себе. С этим я уже разобралась. Слуги, знающие, что опекуны излишне внимательны к девушкам, говорят об этом, и говорят много. Так можно было и до суда довести.

– Договаривайте, дядюшка, – я выпрямила спину. – Словно куртизанка? Вы это хотели сказать?

– Не смей дерзить! – его лицо побагровело. – Я твой опекун! И если ты не образумишься, клянусь, отправлю тебя в монастырь! Там живо выбьют эту дурь из головы!

– Вы можете угрожать сколько угодно, – мой голос звенел от напряжения. – Но я не ваша собственность. И буду поступать так, как считаю нужным.

– Ах ты… – дядя вскочил из-за стола. – Да как ты смеешь! Я всё решу с архимандритом, не позже следующей недели будешь…

– Не будьте смешным, – я поднялась следом. – Вы прекрасно знаете, что не имеете права. У меня есть наследство и своё имущество. А ваша опека – чистая формальность, – я развернулась и вышла из столовой, оставив дядю задыхаться от гнева.

В спину донеслось:

– Вот увидишь, строптивица! Я найду управу!

До обеда я ходила по комнате, как лев по клетке, потом лежала, глядя в потолок. В нашем деле не было какой-то очень важной детали. Мне казалось, что всё вроде как на поверхности. Найди ниточку, дёрни за неё, и всё дело раскроется. Но нет. Я ходила по кругу, обдумывая одно и то же.

Параллельно я успокаивала себя насчёт дяди. Терпеть его, конечно, в доме было невозможно. Но закон есть закон. Если не можешь изменить его – подстраивайся.

Предложение Марфы я держала в уме, но у меня был страх. Страх за себя и за него. Мне казалось, что если дотронусь до этого борова, то вылью на него все свои силы. И никакой бульон и даже топлёное масло не спасёт меня от смерти. А если не смерти, то от тюрьмы не скроюсь.

Очередной разговор о продаже земли он завел в этот же день. В обед. Я хотела сказаться больной и пообедать в комнате, но он встал возле двери и обещал не уйти хоть три дня. В итоге я спустилась и снова сидела напротив. Смотрела, как он размешивает сахар в чае, и внутри всё сжималось от решимости.

– Нужно быть благоразумной, Вера, – говорил он. – Земля сейчас в цене, а деревня… что с неё толку? Ты должна понимать, должна признать, что такое страшилище никто не возьмёт в жены. Это значит, что мы с тобой свя…

Я медленно поднялась из-за стола. Я больше не боялась ни тюрьмы, ни своей смерти. Всё равно жить вот так было невыносимо. Дядя наблюдал за тем, как я обошла стол, приблизилась к нему, выпучил на меня глаза с горящим в них вопросом.

Сердце моё колотилось где-то в горле, когда я встала за его спиной. Осторожно опустила ладони на его плечи. Он дёрнулся было, но замер.

– Тише, спокойнее, – прошептала я мысленно, а потом и громко. Чтобы точно получилось. – Добрее. Мягче…

Знакомое тепло потекло от сердца к рукам, окутывая дядю невидимым коконом. Его плечи обмякли, голова чуть склонилась. Когда он очнулся, то растерянно моргнул:

– Странно… Кажется, я задремал прямо за столом. Непростительно! – А потом… улыбнулся. Искренне, по-доброму. Я и не помнила, когда видела такую улыбку на его лице. Он сам словно удивился этому. Провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть непривычное выражение. – Знаешь, Верочка, – его голос стал мягче. – Может, ты и права насчет земли. Поспешные решения ни к чему…

Я осела на стул рядом с ним. И только тогда заметила, что у двери стоит Марфа. Она улыбалась одобрительно, но вместе с тем испуганно качала головой.

Дядюшка на этот раз довольно быстро наелся и вместо покойного часа, как обычно, направился в конюшню, узнать, как дела обстоят там.

Ела я в этот раз за пятерых. Сначала суп, потом просто вареное мясо, а после Марфа принесла те самые шкварки. Я окунала в растопленное сало, в котором подпрыгивали всё еще и трещали янтарного цвета кольца лука, белый хлеб, дула на него, торопливо жевала и глотала. Внутри меня была будто огромная яма без дна.

После пирога с вишней я остановилась. Не потому, что наелась, а потому что устала.

– Даже и не знаю, что лучше: что это всё ем я или бы ел он, – прошептала я и икнула. Марфа налила отвара.

Потом я лежала на диване в гостиной. Чтобы не тратить силы, чтобы организм быстрее восстанавливался.

И только к трём часам дня я вышла в сад. Слабость еще была, но не такая, чтобы лежать. Решив посидеть в саду, осмотрелась в поисках кресла, которое для дяди переносил то туда то сюда Николай.

И увидела за низкой оградой в соседском саду того, кого надо! Маму моей подруги Марии.

– Анна Павловна! – я поприветствовала соседку, и та обернулась, заметив меня. Помахала рукой и направилась ко мне на встречу.

Она была в светлом платье и широкополой шляпе, защищавшей от неожиданно жаркого весеннего солнца.

– Верочка, милая, – она ласково улыбнулась. – Какая удивительная нынче весна! Сирень уже цветёт, словно летом. Никогда такого не видывала.

– Марфа рассказывала мне о вашей Машеньке, – осторожно и сразу по делу начала я. – Простите мою забывчивость, но после… после всего случившегося многое как в тумане.

Лицо Анны Павловны омрачилось.

– Да, бедная моя девочка на водах сейчас. Ты же не помнишь ничего, – она опустила глаза, а потом подняла на меня и затараторила: – С самого рождения ножки слабые. А теперь и Лизонька наша в монастырь собралась, Сергей в кадетском… Пусто в доме стало. Даже не знаю, как она отреагирует на то, что ты ее не вспомнишь, Верочка. Ты ведь единственная ее подруга. Как бы хуже не стало. Мы ничего ей не рассказали. Конечно, о смерти твоего батюшки пришлось сообщить. А о тебе –ни слова! Она же рвется домой сейчас, чтобы тебя поддержать! – словно в упрек мнепрозвучали последние слова.

– Но ведь Мария скоро вернётся? – решила я прервать этот поток излияний.

Через пару недель закончится лечение, – снова будто бы оживилась Анна Павловна. – Хоть лето с нами всеми проведёт… Всё же странная весна в этом году – деревья уже в листве, цветы распустились. Будто время само торопится.

Я невольно поёжилась от её слов. Время… Оно действительно вело себя странно, но совсем не так, как думала Анна Павловна.

– Господи, совсем из головы вон! – всплеснула руками Анна Павловна. – У меня же письма от Машеньки есть. Она вам писала, Верочка. Только я не решалась принести. После пожара, когда вы болели, не до писем было…

Моё сердце забилось чаще. Письма! Возможно, они прольют свет на то, что связывает меня с семьёй Строговых. Хоть пойму насколько мы подруги. Девушки же делятся между собой своими мыслями, даже тайнами!

– О! Какая радость. Я счастлива буду почитать весточку от неё. А вы ей не сообщайте. Давайте я притворюсь, будто всё как прежде. Хорошо? – предложила я матери, переживающей за жизнь своего ребенка.

Та на моё предложение прямо засветилась, как солнышко

– Буду благодарна, Верочка. Вы уж поддержите её, – она обняла меня очень порывисто, так, словно от меня зависела жизнь. – Велю Дуняше сегодня же отнести письма вам, – продолжала Анна Павловна. – Только в руки отдать накажу, чтоб ни к кому больше не попали. Машенька всегда так тепло о вас пишет…

Я кивнула, стараясь скрыть волнение. Что же такого может быть в этих письмах? И почему Анна Павловна так настаивает на личной передаче?