Страшилище

Глава 33

Недовольный тем, что его, бесчувственного, спеленали, как дитёнка грудного, мальчик натягивал рубаху,

– Как я без пальцев-то? Невозможно ведь так! – бурчал он, явно заводя себя все сильнее и сильнее. Потом помолчал несколько секунд, глубоко вздохнул и добавил: – Барыня Вера, тятя сказал, коли выздоровею, овцу тебе подарит! Я ж один у него помощник путный. А как дожди придут, всё тело мокнет, потом кровит… делать ничего не могу. Страсть как больно!

– Значит, будем считать твои слова благодарностью. Но нужно терпение, чтобы всё зажило. Батюшка за тобой присмотрит. Три дня повязки не снимать! Спать в одежде!

– А как же… – он забинтованными кулачками указал на пах.

– Там не забинтовали, не переживай. Отец Василий всё тебе объяснит! Через неделю брата привози,– я складывала оставшиеся после упаковки парня в мумию, чистые тряпицы в шкаф.

– А чего не сразу-то? – Тимошка нахмурился, сдвинув брови домиком.

– Надо проверить, как мазь работает. Одно дело маленький участок намазать, другое – всё тело. Нужно быть осторожными, – я погладила его по вихрастой голове.

Отец Василий, отправив мальчика к телеге, прикрыл дверь кабинета. В его глазах светилась теплота.

– Благодарю тебя, Верочка. За ребёнка благодарю, – он помолчал, разглядывая книги на полках. – Знаешь, это ведь не случайно. Дар у тебя особенный. И использовать его нужно во благо. Я помогу тебе, чем смогу – и деньгами, и советом. Не оставлю, – он говорил тихо, но уверенно.

Я невольно опустила взгляд на свои руки. Отец Василий заметил это движение:

– А себя… себя ты можешь исцелить?

– Не знаю, – соврала я. Он внимательно вглядывался в моё лицо, словно впервые видел каждый шрам. Когда наши взгляды встретились, он замер. Я улыбнулась горько, понимающе. Батюшка взял мою ладонь в свои большие тёплые руки, мягко сжал.

– Красота твоя внутри, Верочка. Внешняя красота – она временна, как весенний цвет. А та, что в сердце – вечна, – перекрестил меня и вышел.

Я подошла к окну, наблюдая, как телега отъезжает от дома. Тимошка что-то весело рассказывал, размахивая руками, а отец Василий слушал его с улыбкой. Прохладное стекло приятно холодило лоб. В горле стоял комок. Не то от усталости, не то от нахлынувших чувств.

Впервые за долгое время я чувствовала себя по-настоящему нужной. Полезной. Живой.

День разгорелся, а ближе к обеду и вовсе начало жарить так, словно мы не в средней полосе, а где-нибудь возле пустыни. В открытые окна в дом проникала духота и занимала каждый уголок. Приходилось умываться и чаще смазывать лицо и грудь жиром, чтобы так не стягивало кожу.

В комнате я зашторила окна и, раздевшись до рубахи, обтёрла тело влажной тряпкой. Легла на кровати в форме звезды и не поняла, как заснула.

Когда я открыла глаза, солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные персиковые тона. Где-то в глубине сада запела малиновка. Вечер обещал быть таким же жарким, как и день. А впереди ждала встреча с Машей. Было и страшно, и чертовски интересно.

Может быть, отец Василий прав? Может быть, этот дар не проклятие, а благословение? А Марфа просто переживает за мое здоровье. И нет никаких тайн, кроме той, что я ношу в себе. В доме пахло едой – Елена готовила ужин. С кухни доносилось тихое позвякивание посуды и приглушенный голос Марфы, она давала указания на завтра. Я даже выдохнула – страшно было видеть её днём в кухне в том странном состоянии.

Когда пришло время одеваться, а Марфы всё не было, пришлось спуститься в кухню самой. Елена молча кивнула в сторону окна. Там в той же позе, что и утром, сидела Марфа, перебирая четки. Губы её беззвучно шевелились в молитве. Казалось, она провела так весь день, не сдвинувшись с места. Но я же слышала её разговор с Еленой! Что за цирк?

– Пойдём, поможешь мне одеться? – я решила не нянчиться с вечно меняющимся настроением моей экономки.

Марфа посмотрела на меня, как на пропащую единицу, кивнула в знак согласия и, поднявшись с табурета, пошла к лестнице. В комнате она пыталась даже улыбаться, расчёсывая волосы и укладывая их в прическу. Но я видела в отражении зеркала глаза, выдающие затаённую горечь и тревогу.

– Какое платье наденете, барышня? – спросила она, стараясь придать голосу беззаботность. Но мне все эти уловки были уже известны!

Я поправила батистовую маску на лице – привычный жест, который теперь выполняла скорее по памяти, и шагнула на крыльцо соседского дома.

Особняк Строговых встретил тёплым светом множества свечей и знакомым воркующим голосом Анны Павловны. Старый слуга, поклонившись, повел меня в гостиную. По пути я невольно любовалась обстановкой: тяжелыми портьерами, картинами в золоченых рамах, начищенным до блеска паркетом. В гостиной было людно. Александр Петрович Строгов восседал в своём любимом кресле у камина, попыхивая трубкой. Рядом, в кресле-качалке Анна Павловна что-то увлеченно рассказывала двум совершенно одинаковым дамам в чепцах. Должно быть, сестрам.

Их наряды, словно отражение друг друга, создавали забавный эффект зеркала. Но мой взгляд невольно обратился в сторону рояля. За ним сидела девушка поразительной красоты: золотистые локоны мягкими волнами спускались на плечи, медовые глаза сияли, а улыбка… такие улыбки я видела только в кино.

Её платье из бледно-голубого шёлка идеально подчёркивало точёную фигуру. Кружево на оголённых плечах, пожалуй, не само было украшением. Это белоснежные плечи его украшали.

Наши взгляды встретились, и я увидела, как эта солнечная красота померкла в единый миг. И затихла музыка.

Медовые глаза расширились от ужаса, улыбка застыла и исказилась, словно маска трагедии в театре. Девушка побледнела так стремительно, будто увидела призрака.

– Вера, душенька! – защебетала Анна Павловна, поднимаясь мне навстречу. – Как мы рады тебя видеть! Познакомься с моими сёстрами. Это Софья Никитична и Евдокия Никитична. Приехали погостить из Петербурга. С ними Машенька и ездила на воды. Очень они помогают нам.

– Приятно познакомиться с вами, я Вера, – тихо ответила я.

Оказавшись в этот момент спиной к Марии, будто чувствовала её взгляд. Но это молчание? Разве Маша сама не должна была сразу выкрикнуть моё имя, позвать к себе? Да, она плохо ходит, но ведь голосом, жестами могла как-то отреагировать? Неужто в таком шоке? И это я ещё в бинтах! Хорошо, что не пошла с открытым лицом.

– Верочка… – раздавшийся голос дрожал. – Ты… ты здесь…

В комнате повисла странная тишина. Даже сёстры, скорее всего, обе старые девы, перестали шушукаться, уставившись на нас с любопытством. Анна Павловна растерянно переводила взгляд с меня на Машу, явно не понимая причины такой реакции.

Я сделала шаг вперёд, протягивая руку.

– Маша, как же я рада тебя видеть… – увидев ее замешательство, я раскинула руки в попытке обнять ее. Но та, похоже, начала словно задыхаться. Я сразу узнала первые признаки надвигающейся истерики.