Страшилище

Глава 9

И я написала. Жалостливое письмо на адрес дядюшки моего отца. Мне он приходился немного дедушкой, но раз он не сильно старше папеньки, должен был быть ещё при памяти.

Дворник отнёс письмо, пообещав успеть до времени отправки из города, а мне оставалось ждать.

Сначала я увидела себя в отражении стекла. Нет, я видела себя и в зеркале. Но сегодня при утреннем свете, пении птиц, задумалась и заметила чуть перетянутый рубцом глаз.

Повернулась.

Стекло, словно темное зеркало, отразило мой силуэт, и я впервые за долгое время по-настоящему увидела себя. И рассматривала себя не как незнакомую женщину. Впервые я поняла, что это именно я. И с этим придётся как-то жить.

Ожоги на лице, которые я не прятала старательно под платком, выглядели особенно заметно в утреннем свете. Неровные рубцы тянулись от виска к подбородку, искажая черты лица. Угол левого глаза, непослушный, будто взятый с другого лица, смотрел чуть в сторону, придавая взгляду странное выражение. Но даже сквозь эту пелену шрамов проглядывал яркий, почти нереальный цвет глаз бывшей хозяйки тела – насыщенный, пронзительно-синий.

Когда-то, наверное, они были действительно изумительными, притягивающими взгляд своей глубиной и чистотой. А сейчас… сейчас эти глаза кричали о былой красоте, заключённой в искажённую оболочку.

Я представила чистейший аметист в уродливой оправе. Именно так выглядели мои глаза. Это было лучшим сравнением.

До этого момента я старалась отмахиваться от неприятных мыслей о своей внешности, занимая себя делами, стараясь не смотреть в зеркало лишний раз. Но сегодня я вдруг почувствовала, как волна горечи и самосожаления захлёстывает меня, накрывает с головой.

Вот сейчас, именно сейчас Марфа была мне необходима с этими её словами о жизни, о её ценности. Все нехорошие мысли, которые я так упорно отгоняла, тёмными птицами слетелись в душу, начиная клевать и терзать изнутри.

Я вдруг вспомнила, что мне теперь девятнадцать лет. Девятнадцать, а не около семидесяти. И мне ещё жить всю жизнь.

А жизнь, будто стараясь сделать мне ещё больнее, ещё страшнее, не стала дожидаться, когда я приду в норму, и подложила ещё одну свинью в виде нарисовавшегося гостя.

В дверь настойчиво постучали, когда солнце закатным светом от горизонта залило всё вокруг золотом. Я любила этот «золотой час». Время перед закатом было поистине волшебным и способно было любую грязь, любые колдобины на дорогах украсить так, что та представала прекрасными барханами золотого песка. Этот свет творил чудеса и с лицами: делал кожу матовой, ровной, высвечивал в нужном ракурсе.

Такими вот вечерами жизнь казалась сносной даже в самых чудовищных ситуациях. И мои упаднические мысли уже начали было отступать. Но…

Марфа, выглянув в окно, побледнела:

– Барышня, это Аркадий Петрович, – прошептала она, словно давая мне решить: открывать двери или не стоит.

Я замерла. Это имя было знакомо, но я все никак не могла понять откуда?

– Открывай, – приказала я Марфе, вспомнив, что так зовут моего отверженного жениха.

Экономка, как мне показалась была чрезмерно взволнована. Или испугана? Неужто он настолько чудовище? Ну, если он и расстроен, то увидев меня нынешнюю, думаю, не будет особо горевать.

Чуть замешкавшись в прихожей, на пороге гостиной появился мужчина. Хорошо, что один, без компании. Если бы явились несколько человек, мне пришлось бы соображать: кто из них жених.

Аркадий Петрович возвышался в дверном проёме – статный мужчина лет тридцати. Безупречно уложенные тёмные волосы, правильные черты лица, которые не портило даже снисходительное выражение лица: правый уголок рта был чуть приподнят в ехидной улыбке.

Дорогой сюртук сидел безупречно, выдавая привычку одеваться у лучших портных. Серые глаза нежданного визитёра смотрели пристально, изучающе, как бы пытаясь найти в моем лице прежнюю Веру. В этом взгляде сквозило что-то собственническое, отчего становилось не по себе. Холёные руки с длинными пальцами и печаткой на мизинце нервно теребили трость с серебряным набалдашником.

– Ты совсем другая, – произнёс он с плохо скрываемым раздражением.

– Прости, раз уж мы на ты. Пришлось поучаствовать в пожаре. Так сказать, снабдить его горючим, – внутри у меня словно взорвался и начал поднимать на поверхность лаву вулкан. Такой мощи, запитанной на ненависти, я не испытывала никогда.

Подумалось: если во мне появилась какая-то неведомая сила, то вот с этой силою я точно могла убить, лишь прикоснувшись к человеку мизинцем. Что я сделала плохого? Отчего столько ненависти в его взгляде?

Поднявшись с дивана и не давая ему пройти в гостиную, я пошла наперерез.

– Как ты могла написать мне отказ? Как ты могла опозорить меня? – он говорил отрывисто, даже злобно. Верхняя губа оголяла зубы при каждом слове, и он становился похожим на огрызающуюся собаку.

– Я честно написала, что страшна, и не желаю тебе такой жены!

– Вот это письмо ты написала мне. И пока я был в отъезде, его прочла моя семья! – он бросил мне в лицо развернутый лист. Я автоматически глянула на Марфу, стоящую за его спиной. Похоже, она готова была вломить по его тупой голове. Иначе зачем в её руке была кочерга?

Марфа опустила глаза. И я поняла, что там написано совсем не то, что я диктовала. Поднимать лист с пола я не стала.

– Уходи. Иначе я заявлю, что ты угрожаешь! – я говорила громко. Елена в кухне должна была слышать и, наверное, позвать Николая на всякий случай.

– Даже держишься иначе, говоришь, как сумасшедшая, – он хохотнул, и его лицо стало похожим на маску. – Куда делась твоя грация, твоя утончённость? Где твоя великолепная белоснежная кожа? – каждое его слово ранило как нож. Все мои рубцы снова горели огнём по-настоящему.

– Убирайся, Аркадий, уходи, – чувствуя, что силы покидают, я удивилась: где же та страсть, с которой я готовилась обороняться?

– Ты страшилище, Вера. Стра – ши – ли – ще! – голос его вдруг начал звучать как эхо. Потом комната сделала кувырок и…

…Я оказалась дома. Дома, в старой квартире, где мы жили с родителями. Где я ходила в школу, откуда мне пришлось уехать из-за того, что жизнь моя очень круто изменилась.