Страшилище

Глава 24

Избу деда Прохора выбрали неслучайно. Она стояла ближе всех к церкви. Да и жил он один, значит, никому не помешают. Четверо крепких мужиков осторожно положили раненого на большую домотканую простыню и внесли внутрь.

Я зашла следом, невольно отметив, как по-хозяйски устроено небольшое пространство. Огромная русская печь занимала чуть ли не четверть избы, но от неё шло приятное тепло. Несмотря на холостяцкий быт, в доме было удивительно чисто, ни соринки на широких половицах, занавески на окнах белые. Образа в красном углу аккуратно занавешены углом белого отреза с вышивкой.

– Сюда его, на лавку кладите, – засуетился дед Прохор, смахивая невидимые пылинки с широкой лавки у стены. – Я сейчас, погодите… – он заковылял в угол и вытащил откуда-то старый валенок. – Вот, под голову ему положим…

– Ты чего это удумал, старый! – всплеснула руками одна из бабок, которая больше всех суетилась, но мужики её слушались. Называли Матрёной. – Батюшке?! И валенок под голову?! Да ты в своем уме? – подхватила вторая Агафья, выхватывая валенок из рук растерявшегося деда. – Совсем из ума выжил! А ну, неси подушку свою!

– Дак это… – замялся дед Прохор, почесывая в затылке. – Подушка-то у меня одна…

– И что с того? – всплеснула руками Матрена. – Аль тебе, старому пню, жалко для батюшки подушки? Грех-то какой! Окстись, Прохор! – подключилась Агафья, уже направляясь к печи и заглядывая на неё. – Вот она, подушка-то! А ты: валенок…

Дед только руками развёл, забросил валенок на печь, понимая, что теперь самому придётся на него класть свою дурную голову. Бормотал что-то, мол, валенок-то мягкий, специально для этого берёг. Я с трудом сдерживала улыбку, глядя на эту сцену.

Присев в ногах у отца Василия, поняла, что легкое головокружение так и не проходит. Даже второй кусочек сахара во время суеты вокруг валенка не особо справился с задачей. Силы еще оставались, но их было в обрез. Желудок настойчиво напомнил о себе. После исцеления всегда хотелось есть.

– Агафья, – позвала я негромко. – Нет ли у вас чего перекусить? И водички бы…

Бабки всполошились, как наседки:

– Ах, барышня, да как же! Сейчас, сейчас! – Марфа, до этого сидевшая с понурым лицом на табурете перед священником, будто ожила и обрела смысл жизни.

Вместе с Агафьей заспешили к выходу, перебивая друг друга: «У меня пироги с утра!», «А у меня творожок свеженький!»

Дед Прохор, бормоча что-то про «разбежались как молодки», принялся менять воду в котелке у печи. И в этот момент я услышала тихий шепот:

– Вера Николаевна…

Отец Василий смотрел на меня мутными глазами, но в них уже появилось осознание. Его бледные губы едва шевелились: – Я… с колокольни упал? Ой, нет, Слава Всевышнему. Чего это я? Вспомнил, – он хотел уже стукнуть себя ладонью по лбу, но я удержала его руку.

– Не надо шевелиться. Расскажите, где болит? – тихо и чётко произнесла я, порадовавшись, что бабки ушли. Иначе после его слов снова бы начался гвалт.

– Я вспомнил, как летел с лестницы, молился, чтобы Господь сохранил… Потом глаза открываю… А тут вы…

– Ничего страшного, батюшка, – я попыталась придать голосу беззаботность. Это все Петька. Увидел кровь и перепугался так, что вместо доктора за мной помчался. Вот ведь егоза!

– Нет, не просто так… – священник попытался приподняться, но я мягко удержала его. – Я знаю… что это вы… тогда… мальчонку…

– Полно вам, отец Василий, – перебила я его, услышав приближающиеся шаги в сенях. – Это все от удара. Вот доктор приедет, осмотрит вас…

– Благослови вас Господь… а болит… да вот как раз странно, что не болит ничего, – прошептал он, прежде чем в избу ворвались запыхавшиеся бабки с узелками снеди.

Я украдкой перевела дух. Кажется, священник догадывался о моём даре, но, судя по его словам, не собирался никому рассказывать. Впрочем, сейчас меня больше беспокоило, смогу ли я его как-то переубедить.

Как только я успела выдохнуть, в избе закипела бурная деятельность. Откуда ни возьмись, дом снова наполнился людьми, шумом. Хоть все и пытались шептать, но гомон стоял такой, будто не изба деревенская это, а клуб сельский, после собрания профсоюза.

Появился добротный топчан, а следом пышная перина. Бабы, охая и обещая удобства, споро застелили ее чистым бельем.

– Барышне-то негоже на голых досках! Да и батюшке помягче будет! – раздавалось изо всех углов. Мужиков, топтавшихся у порога, тут же припрягли к делу:

– Эй, Митрий, гвоздей-то прибей! Занавеску повесим, барышне уголок отгородим!

Кто-то уже тащил новую вышитую рубашку:

– На ночь-то, барышня, в платье не спите!

Среди этой суматохи я уловила аппетитный запах каши. Дед Прохор, пока все суетились, спокойно достал из печи котелок с гречневой кашей, от которой шёл пар и божественный аромат топленого масла.

– Батюшка, давайте я вас покормлю, – предложила я, подсаживаясь ближе к священнику.

–Только если, Вера Николаевна, и сами поедите, – хитро прищурился отец Василий. – Одну ложку мне, одну себе. По-честному.

Я не смогла сдержать улыбку. Так и порешили: я зачерпывала ложкой горячую кашу, одну ему, следующую себе. Священник шутил, что чувствует себя малым дитятей, а я отвечала, что после такого падения даже взрослому можно побыть немножко ребёнком. Бабы, глядя на это, утирали слёзы краешками платков, то ли от умиления, то ли от облегчения, что их батюшка уже шутит.

Только потом, когда отдавала пустую миску деду, поняла, что ела из одной ложки с незнакомым мужчиной. И это я, страшная брезгуша, вытирающая незаметно ложки в ресторане.

Наблюдая за слаженной суетой вокруг, поймала себя на неожиданной мысли. Все эти люди не просто крестьяне, исполняющие волю барыни из страха или обязанности. Они действительно заботятся, по-настоящему переживают. Вот бабка Агафья в третий раз поправляет подушку на моей постели, словно родной дочери стелет. Дед Прохор вроде как жадноватый, а достал с печи для меня чуни из обрезанных валенок, чтобы переобулась из дорожной обуви.

А молодуха Дарья, принесшая свою праздничную рубашку с вышивкой… Поди, для приданого готовила. Они не боятся нас, как господ. Судя по отношению, любят, или, уважают. По-человечески, искренне. И эта любовь отзывается теплом где-то глубоко внутри.

– Барышня, вы бы прилегли, – прервала мои размышления бабка Агафья. – День-то какой был, намаялись, поди…Матрёна, гони всех. Батюшке заснуть не дают. А ты чего расселся, Прохор? Давай, закидывай старые кости на печь. Мы тама всё сами закроем!

И в этих простых словах было столько неподдельного участия, что я почувствовала, как защипало в глазах.