До самой смерти

20

Я всматривалась в зеркало с позолоченной рамой, висевшее в доме Синдиката, и размышляла о Ро. О том, все ли зеркала вели в ее мир или только какие-то особенные. Прежде не было нужды знать об этом, и я даже не думала спрашивать. Подняв руку, чтобы почувствовать магию, я почти дотронулась до изысканной филиграни, но потом замешкалась и отдернула пальцы. Я никогда этого не умела. Поддерживать отношения с людьми. Оценивать искренность чужих слов. Однако понимала чувства. Понимала, как внимание Ро исцелило мою раненую душу и как – позже – ее изувечило молчание. Наша дружба всегда проходила на ее условиях. И только. Желание Ро увидеть меня или поговорить со мной зависело от ее настроения. Может, так и должно быть, а может, и нет. Вероятно, дружба должна быть такой, как у Алтеи и Пэйши: еще утром они ругались, а теперь сидели на крыльце пестрого дома, смеялись и болтали, пока Квилл гонялась за белой собачкой по полю перед границей леса.

После завтрака состоялось какое-то совещание за закрытыми дверями. Пришло несколько человек, и, несмотря на мои попытки подслушать, Элоуэн держала меня на кухне, видимо по чьей-то указке. Здесь что-то происходило, а тайны только множились.

Я отошла от зеркала, испытывая разочарование. Видела в отражении, как на меня смотрят глаза моего отца, почти слышала его голос, велевший мне бежать. Твердивший, что эти люди, невзирая на мое любопытство, никогда в действительности не захотят моего присутствия. Им нельзя доверять. В глубине души я это знала. Я задержусь ровно до тех пор, пока не пойму, как Орин сумел убить человека. А если Пэйше известно, где Дева Жизни, воспользуюсь и этой информацией.

Меня пугало собственное отражение. Волосы спутались, лицо осунулось. Я выглядела так, будто постарела на двадцать лет за минувшую неделю. Взглянув на грязь под ногтями, почувствовала, что больше всего на свете хочу принять ванну. Я была сама не своя. Но сомневалась, что сумею заставить себя пойти в общественные купальни. Не из-за стеснительности, а потому, что не смогу как следует вооружиться.

Я спустилась на кухню и стащила со стола фрукты. Элоуэн пошла за мной, ее внимательные глаза были полны вопросов.

– Я не возьму ваш нож.

– Яблоком на весь день не наешься. На закате подам ужин. Не опаздывай.

– О, я не… – Признаться, я сама не знала, что делаю. – Хорошо.

– Хорошо, – повторила она.

– Знаете… – Я опустила взгляд на свою рубашку. – В общем…

– Ради всего святого, дитя, говори же!

– Это моя одежда, но я ее сюда не приносила. Не знаете, есть ли у меня что-то еще? Или откуда она взялась?

– Нет, но уверена, что у Холлиса что-нибудь найдется. Он сейчас в саду за домом.

Я подошла к двери и схватилась за ручку.

– Почему вы меня не боитесь?

Элоуэн, посмеиваясь, вытерла пальцы о фартук.

– Многие годы люди приходили в этот дом и покидали его, Дева. Одни задерживаются здесь дольше, чем другие, кто-то опасен, а кто-то робок. Одни сломлены, другие исцеляются. Но все мы люди, у нас свои тяготы и свое прошлое. По-моему, к тебе редко проявляли доброту. Не сомневаюсь, что ты не вполне понимаешь, как с нами ладить. Но мы такие же люди, как ты. Мы просто пытаемся обратить ситуацию себе в пользу. Я не боюсь тебя, только волнуюсь за сына, а еще из-за скрытой в тебе силы. Но мне кажется, тебе тоже есть что рассказать. Вдруг ты обретешь здесь слушателей, с которыми сможешь поделиться своей историей.

Я уже собиралась ответить, но промолчала. Мне претило, что меня боялись, но в одиночестве крылось спокойствие. Утешение. Слова Элоуэн лишали присутствия духа.

– Задняя дверь – в том конце коридора, с правой стороны.

Холлис копался по локоть в земле, но все равно принарядился и надел широкополую кожаную шляпу, хотя небо по-прежнему застилали облака. Увидев меня, он встал, вытер грязные руки о тряпку, а затем взглянул на золотые часы.

– Здравствуй, голубка.

Мне отчаянно хотелось расспросить его о сестре. Она была младше Холлиса, но ее уже не стало. По меньшей мере двадцать шесть лет назад. А значит, она поддалась безумию и оно поглотило ее. Убила слишком многих, слишком быстро и заплатила самую страшную цену.

– Наверное, это покажется странным, но Элоуэн решила, что у вас найдется для меня сменная одежда.

Холлис почесал подбородок и жестом велел мне повернуться. Я медленно обернулась кругом, чувствуя себя полной дурой, какой наверняка и выглядела.

– Я портной. Как раз о нарядах меня и стоит спрашивать. Есть у меня и кое-что попроще. Боюсь, не привычные для тебя кожаные одежды, но в ближайшее время смогу что-нибудь тебе сшить. Подожди здесь.

Когда он неспешно направился в дом, я села на корточки и принялась вырывать сорняки, с которыми он боролся в слегка обросшем саду. Правда, я понятия не имела, что делаю, и когда вытащила особенно упрямый сорняк, корневищем которого оказалась крошечная морковка, то вздрогнула. Оглянувшись на окна, дабы убедиться, что никто не смотрит, я сунула морковку в карман. Отойдя на три огромных шага, я сложила руки за спиной и стала ждать, решив оставить уход за садом старику.

Холлис вышел из дома, тихо насвистывая, со стопкой аккуратно сложенной одежды. Признаться, мне было все равно, какой именно, лишь бы чистой и по размеру.

– Для тебя нашлись только штаны и рубашка. Я понадеялся, что ты сумеешь справиться с пуговицами, несмотря на рану.

– О, сегодня она меня почти не беспокоит.

– Хорошо. На востоке, прямо за тем небольшим холмом, есть река. Место уединенное, и вода обычно сохраняет тепло еще несколько недель до наступления морозов. – Он достал из кармана кусок мыла и положил сверху стопки. – Запах у него не самый приятный, но сгодится. Им пользуются те, кто остается у нас ненадолго, и пока никто не жаловался.

Я вспомнила о том, что нужно поблагодарить, только когда оказалась у кромки леса; Холлис бы уже не услышал.

Вдоль тропы, ведшей к берегу реки, тянулась пышная растительность, листья шелестели на легком ветру. В воздухе витал приятный запах полевых цветов и сырой земли. За холмом, как и говорил старик, безмятежно текла река, словно жидкое серебро переливаясь в рассеянных лучах солнца.

Вода струилась по камням, маня окунуться в ее прохладные объятия. Я разделась и почувствовала, как вместе с одеждой с плеч спало и бремя усталости. Воздух был довольно холодным, но я знала, что, окунувшись, привыкну.

Русло устилали гладкие камни, дарившие ощущение твердой почвы под ногами; ил покрывал дно только на глубине. Я зашла в реку по пояс и изящным нырком погрузилась в освежающий поток. Рана отозвалась лишь легкой болью, а вот от натиска холодной воды у меня перехватило дыхание. Но, вынырнув, я ощутила прилив сил и довольно вздохнула, когда мышцы начали расслабляться. Я провела пальцами по воде. Нежное течение ласкало кожу, смывая пот и грязь, которые порядком меня измучили.

Я могла бы остаться в этой реке навсегда. Может, даже попыталась бы, если бы мой покой не нарушили пререкающиеся голоса. Я прислушалась и узнала знакомый тембр Орина. Сердце забилось быстрее. Обернувшись, я тотчас увидела, как они с Пэйшей спускаются с холма.

Я прикрыла грудь руками, будто мою наготу могли рассмотреть с такого расстояния. Если поплыву к берегу и смогу быстро вылезти из воды, все равно не успею одеться. Ничего не оставалось. Я погрузилась в воду по плечи и прижалась к наполовину утопленному стволу упавшего дерева, ветви которого обеспечили мне подобие укрытия.

Орин осторожно оттолкнул Пэйшу, явно раздраженный ее попытками помочь. А потом рявкнул что-то грубое, и она, показав ему неприличный жест, умчалась прочь.

Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась за холмом, затем подошел к берегу и взялся за край рубашки. Легкий ветерок стих, словно сам лес затаил дыхание в предвкушении. Я должна была отвернуться. Но, да помогут мне боги, едва он снял рубашку, не смогла пошевелиться.

Орин быстро спустил штаны, и мне показалось, что громко колотящееся сердце вот-вот меня выдаст. На берегу стояло истинное совершенство. Его будто бы создали в качестве наказания за все мои грехи. Орин Фабер был роскошью, какую я никогда себе не позволяла.

С него сняли повязку, и, не затаи я дыхание, ахнула бы при виде его ран, ярко-красных и припухших. И хотя следы от когтей адской гончей еще отчетливо виднелись, они затянулись гораздо лучше, чем должны были. Любопытно. Орин не мог прятать Деву Жизни и попросту наведаться к ней. Он не выходил из комнаты. И никто в нее не заходил. Очевидно, что он все еще ранен. По-прежнему медлителен. Но что-то не так.

Исцеление Орина – не единственное, что было в нем загадочного. Напротив, эта его особенность, пожалуй, почти перестала меня беспокоить, когда он повернулся в мою сторону и я разглядела… сердце, настолько черное, что виднелось через плоть и кожу. Чернели и сосуды, разрастающиеся вокруг, словно лозы. Мне показалось, что это самая красивая, самая замысловатая татуировка, какую я только видела; вскоре она запульсировала.

Он опустил ногу в прохладную реку, и по ее поверхности кругами пошла рябь. Слегка вздрогнул оттого, что вода оказалась холоднее, чем он ожидал, но все же зашел глубже. Окунувшись, он тоже довольно вздохнул, и у меня во рту пересохло, а воздух будто потяжелел.

Орин провел рукой по груди, задержав ладонь над сердцем, и запрокинул голову. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь кроны деревьев, рисовал на каменистом русле реки мозаику в золотых оттенках и ласкал прекрасное лицо Орина, но я увидела в нем муку. Кто он такой? Что он такое?

Ил слегка просел под ногами, и я пошатнулась. Рябь, пусть и едва заметная, могла меня выдать. Но Орин не бросал по сторонам опасливые взгляды; в отличие от большинства жителей Реквиема, ему, казалось, был чужд страх. Он стоял неподвижно, растворившись в покое, запрокинув голову к небесам, словно в молитве, и лишь раз провел руками по лицу, искаженному болью. Он не боялся этого мира.

Через несколько мгновений Орин вернулся на берег и взял кусок мыла. Взбил в руках пену и медленными, осторожными движениями растер кожу. Он рисовал длинными ловкими пальцами узоры на груди, и меня заворожила его забота о собственном теле, каждое движение источало нежность. Я вспомнила, каково было чувствовать прикосновение этих рук. Отчаянно хотелось отвернуться, но я не могла отвести глаз. Каждая капля воды, стекавшая по его широкой груди, завораживала, и мне это претило. Орин должен был оказаться уродливым. Ведь таковы все монстры. Хотя Смерть, безусловно, красив, а он – величайший монстр из всех.

Орин проплыл к середине реки и осторожно лег спиной на воду. Верно, в голове у него звучала одна из композиций – пальцы отстукивали по водной глади ритм. Словно музыка, которую он сочинял, рождалась в подобных местах. Безмятежных и тихих.

Как только он снова закрыл глаза, я переступила с ноги на ногу, чтобы не увязнуть в иле. Рябь почти достигла Орина, и я приготовилась нырнуть и задержать дыхание на целую вечность, но, прежде чем успела это сделать, он встал и резко повернулся ко мне.

– Можешь выходить, жена. Шоу окончено.

Я вздрогнула от стыда, чувствуя, как спина и шея покрылись мурашками, и не сомневаясь, что покраснела. Но я не могла позволить ему наслаждаться победой. Любое наше противостояние – даже словесное – превращалось в битву, и я не потерплю поражения.

Преодолев смущение, я подплыла к берегу, оставаясь по плечи в воде, и смело посмотрела Орину в глаза.

– А я все гадала, когда же ты закончишь себя наглаживать, чтобы я могла спокойно уйти.

Орин скрестил руки на груди, чуть шире расставил ноги, будто провоцируя меня, и кивнул:

– Ты же знаешь, что в воде все становится меньше?

– Мнительность напала?

Уголок его губ дрогнул в улыбке.

– Просто предупреждаю. На случай, если я угадал, что означает этот очаровательный румянец.

– Ни за что и никогда мне не понадобится это предупреждение. – Я вышла из воды без тени смущения, двигаясь со всей уверенностью, на какую только была способна. Пройдя мимо него, совершенно голая и мокрая, я собрала припрятанные вещи, а он так и стоял с отвисшей челюстью. Затем снова зашла по щиколотку в воду и, пальцем закрыв ему рот, прорычала: – Тебе придется встать на колени и умолять. Но даже тогда я предпочту смотреть, как тебя пожирает адская гончая.

Орин стремительно схватил меня за горло, и его глаза заполонила тьма.

– Вот и она. – Он сжимал пальцы, пока мне не стало трудно дышать. – Я все думал, когда ты выйдешь поиграть, Ночной Кошмар.

Я выдавила улыбку и прохрипела:

– С радостью напомню тебе, кто я такая, как только снова сможешь стоять на ногах.

– Да это всего лишь царапина.

Я схватила его запястье и повернула. Он легко поддался и отпустил меня, потому что боль от ран отнимала все силы.

– Странно. Твоя царапина снова кровоточит.

Орин опустил взгляд, и я, воспользовавшись возможностью, убежала прочь. Его недовольное рычание преследовало меня до вершины холма, хотя сам он этого делать не стал.