До самой смерти

71

Прошло двадцать лет. Появились еще две адских гончих и адский зверь (также известный как Киса).

Врата Аврелиан не обветшали. Они, как и мы, были вечны. Наш неизменный путь во все миры. Мы много раз бывали в Реквиеме, но только там, где был нужен Орин. Не найдя никаких следов Пэйши и не зная, где именно она оказалась, мы смиренно выжидали и старались не пропустить момент, когда во вратах засияют огни наших родных городов. И хотя обычно мы отправлялись в Реквием вместе, в этот раз я засомневалась, стоит ли сопровождать мужа. Как только мы встали перед порталом, взявшись за руки, то увидели сцену, к которой были не готовы.

Элоуэн лежала в своей постели. Ее дыхание было поверхностным, кожа бледной, а на лице играла мягкая улыбка. Мы не могли контролировать, что нам покажут врата, поэтому увидели дом Синдиката впервые за двадцать лет. Он казался мне родным, но это был дом Орина.

– Я могу остаться, – прошептала я.

– Нет. Ты пойдешь. Просто… Давай подождем минутку.

Лица всех, кто собрался вокруг кровати, были печальными. Я всматривалась в черты незнакомцев, пытаясь вспомнить хоть кого-то. Рыжие волосы Теи найти оказалось легко, и, пусть она постарела красиво, было ясно, что мир не благоволил к ней. Руки, державшие ладони Элоуэн, покрывали шрамы, а щеки огрубели и покраснели от непрестанной работы в кузнице. Но рядом с ней стояла завораживающая женщина, по лицу которой текли такие крупные слезы, что грозили затопить всю комнату, будь это возможно. Она выглядела старше, чем должна бы. Может, ее тоже отравил мир, который никогда не щадил детей. Но внимание привлекли вовсе не слезы и не кудрявые волосы, выглядевшие гораздо аккуратнее, чем я помнила, а ее потрясающие голубые глаза на фоне оливковой кожи.

– Квилли, – улыбнулся Орин.

Конечно, собрались и другие. Люди, которых Орин мог знать, а еще несколько незнакомых нам обоим. Скорбь членов Синдиката была ощутима даже между мирами. Сегодня не станет их матриарха, и они больше никогда ее не увидят. Но наше с Орином представление о смерти сильно изменилось за минувшие годы. Она больше не казалась непреодолимым горем или прощанием с реальностью, а стала скорее пробуждением, только частью странствия души к грядущему или к обновлению. Смерть была всего лишь промежутком в бесконечном цикле жизни, временем, когда душа принимает решение прекратить путешествие и провести вечность на небесах или здесь, при этом дворе.

Незнакомка, стоявшая к нам спиной, взяла другую за руку. Покачнулась, побуждая ее сделать то же самое, – и собравшиеся один за другим повторили это движение. Раздался низкий, мягкий голос – незнакомка начала песню. Прекраснейшей мелодией вдохнула покой в комнату, полную скорбящих людей. Наконец она разорвала круг, обошла собравшихся и заключила в объятия Квилл, которая задыхалась от рыданий. Незнакомка продолжила петь и раскачиваться, а мы так и застыли на месте. Не из-за ее песни и не от того, как Квилл замерла у ее плеча. А потому, что, едва она закончила и последние ноты реквиема проникли в наши сердца, сквозь слезы, заливавшие ее лицо, засияли разноцветные глаза – голубой и зеленый. Пэйша.

Мое сердце тотчас защемило от гордости.

– Она сделала это. Она вернулась, – прошептала я.

Орин протяжно вздохнул.

– Будем надеяться, что она обретет там какое-то подобие счастья, потому что я не вижу Эзру, а значит, он покинул ее, невзирая на свою силу.

– Мы живем надеждой, муж. Ты готов отправиться за своей матерью?

– Мне ужасно не хочется забирать ее у них, но я готов.

Переступив порог врат, я почувствовала знакомую прохладу, которая принесла утешение. Надежду обрести семью.

Когда мы вошли в комнату Элоуэн, была уже ночь. Рядом с ней осталась только дремлющая Тея. Едва мы подтолкнули ее, она с громким вздохом бросилась в объятия Орина, а затем и в мои. Однако радость продлилась недолго: она поняла, что означает наше появление.

– Ты теперь Смерть? Правда?

Орин кивнул.

– Наверное, я не должна грустить, когда возвращаю тебе твою мать, – заплакала Тея. – Но для меня она тоже была матерью.

– Конечно была. – Орин вытер ее слезы. – Она будет ждать, когда придет твое время. Мы все будем.

– И устроим величайшее торжество, какое ты только видела. Но живи своей жизнью, Тея. Найди свое счастье. Побудь немного эгоистичной, хорошо?

– Эгоистичной. Поняла. – Она смахнула еще одну слезу, глядя на Элоуэн. – Ты всегда была связующим звеном. Я могу скрепить любой металл, но не сумею сплотить людей так, как ты. Жаль, что я никогда не благодарила тебя за материнскую любовь и заботу. Поэтому спасибо.

Но Элоуэн не ответила. Ее душа уже покинула тело. Тея не видела ее, замершую позади, не чувствовала, как Элоуэн опустила руку ей на плечо, не слышала ее слов:

– Прощай, моя прекрасная девочка.

С этими словами она отошла прочь, прямиком в объятия Орина. Мы пронеслись сквозь врата обратно, и лишь тогда он нарушил молчание:

– Здравствуй, мама.

Элоуэн притянула его, всматриваясь в лицо, провела ладонями по гладкому волевому подбородку и волосам, словно пыталась вспомнить каждую черту.

– Ты нисколько не изменился.

– Бессмертие неизменно.

– Пожалуй, так и есть.

– Вы произвели на свет бога, Элоуэн. Только не напоминайте ему об этом слишком часто. Он так раздувается от гордости, что потом еще несколько дней не может сдуться, чтобы поместиться в замок.

– Здравствуй, дорогая. – Она наконец повернулась обнять меня. – Я надеялась увидеть тебя снова.

– Я ведь обещала, что спасу его?

Она похлопала меня по руке.

– Так и было.

– Мама, – тихо обратился Орин. – Ты не обязана здесь оставаться. Можешь перевоплотиться или раствориться в эфире и просто… встретить конец. У тебя есть выбор. Как и у всех душ.

– Конечно я остаюсь, – ответила она, будто это был самый простой выбор на свете. – Я двадцать лет ждала воссоединения с тобой, сын. Я теперь никуда не уйду.

Напряжение покинуло его плечи, и Орин указал на замок.

– Тогда пойдем домой.

Некоторое время спустя я очнулась от глубокого сна и увидела, что постель рядом со мной пуста, а гончие, из-за которых пришлось расширить магией наши покои, исчезли. Спустив ноги на холодный мраморный пол, я встала с кровати, завязала халат, затем приоткрыла дверь спальни и выглянула. И хотя ничего не увидела, одинокая навязчивая нота эхом разнеслась по коридору, словно струной опутала мое сердце и потянула к Орину. К тронному залу.

Когда я вошла, он не услышал, как открылась дверь, и не перестал играть. Я долго наблюдала за ним с благоговением и огромным уважением к тому бремени, которое он нес. Не думаю, что сумела бы справиться с обязанностями Смерти с тем же достоинством. Лунный свет, проникавший сквозь окно под потолком, окутывал Орина божественным ореолом, подчеркивая волевые черты лица и изящный гриф виолончели. Инструмент был продолжением его души, верным компаньоном в ночные часы. Именно сюда Орин приходил, когда его одолевали мрачные мысли, а вечность казалась слишком долгим сроком служения.

Его музыка была не только красива, но и дарила ощущение покоя. Скорбные ноты, словно шепот из прошлого, наполняли зал, и безмолвие отступало. Я еще никогда не чувствовала такого умиротворения. Мы с Орином вернулись в исходную точку. И впереди нас ждало вечное блаженство благодаря тому мгновению на крыше, когда я случайно вышла замуж не за того мужчину.

– Ты знаешь, что такое тоника в музыке?

Я не услышала окончание композиции, так сильно погрузилась в воспоминания. Не увидела, как Орин на меня посмотрел. Я покачала головой и, обойдя огромных псов, которые мирно храпели на полу, опустилась на подлокотник кресла Орина. Он до сих пор не мог заставить себя сесть на отцовский трон из позолоченных черепов.

– Это самая главная нота в музыкальном произведении. Это конечная точка, завершение. Все остальные ноты служат одной цели – вернуть тебя к тонике.

– Звучит поэтично.

Орин отставил виолончель и, усадив меня к себе на колени, заправил прядь волос мне за ухо.

– Я думал, что люблю тебя, но ошибался. Мы оба так долго спасались от безумия, что любовь была невозможна. Только одержимость. Только необъяснимое влечение. Ты не желание, жена. Ты настоящая зависимость. Любовь делает слабым. Но ты моя сила. Мое будущее. Моя. Ты вся принадлежишь мне. Каждый удар твоего сердца, каждый вздох. Каждая секунда твоей вечной жизни – моя, и только моя. В злобе, гневе, отчаянии и тьме ты находишь путь к свету. Ты крещендо, любовь моя. Венец каждой песни, восхождение, цель. И я буду любить тебя, даже когда стихнет последняя нота.

– По-моему, тебе пора возобновить тренировки с оружием ради собственного рассудка. Ты теряешь ясность мысли, муж.

– Ненавижу тебя, – усмехнулся он.