До самой смерти

44

Сто семьдесят шесть, Лизандер Клод.

Сто семьдесят семь, Элара Воссен.

Имена.

Люди.

Лица.

Души.

Мои жертвы проносились в сознании, словно жемчужины с оборванного ожерелья, катящиеся по мраморному полу отцовского тронного зала. Вот уже несколько часов я ждала выступления, прижавшись спиной к стене туннеля Теи, одинокая и настороженная, а секунды беспечно сливались в минуты. Как только Орин уговорил свою мать и еще троих не связанных с Маэстро членов Синдиката вернуться домой, я осталась наедине со своими мыслями.

Зал за стеной гудел от возбуждения, артисты шептались о толпах зрителей и об обещанном незабываемом шоу. Мое имя еще никогда не произносило так много людей. План Дрекселя успешно осуществлялся.

Сто семьдесят восемь, Маттейс Рейдмейкер.

Сто семьдесят девять, Серафина Клаас.

Мои друзья ушли несколько часов назад, один за другим присоединившись к веренице артистов, чтобы без промедления подготовиться к тому, что принесет сегодняшнее шоу. И все это время я то рисовала в воображении, как они надевают лучшие наряды, не давая Холлису продыху, то представляла, как в свете единственного софита Орин сидит за блестящей виолончелью и изливает всю тревогу, правду и ложь в мастерски сотворенную мелодию.

Даже сейчас, прячась от чужих глаз, я все еще ощущала его поцелуй. Я чувствовала, как нервозность, которую Маэстро с легкостью породил во мне, достигает пика и напоминает, что ожидаемый страх гораздо сильнее неожиданного. Таков его продуманный план.

– Деянира? – потревожил тишину шепот Теи. Она приоткрыла дверь и выглянула из-за угла, но потупила взгляд, едва увидев меня. – Путь свободен, но поторопись. Шоу вот-вот начнется.

Я отпрянула от стены в удивлении.

– Правда? Уже поздно?

– Орин хотел подождать, чтобы тебя не заперли в другом месте. Женевьева получила распоряжения к твоему выступлению, а Холлис готов одевать тебя за кулисами.

Мы вышли из укрытия, и я бросилась сквозь толпу артистов, большинство из которых облачились только в кружево и перья, скрывавшие совсем немного. Они бросали на меня робкие взгляды, пока мы неслись мимо. Все затаили дыхание, будто я могла схватить любого и убить без раздумий.

Я придала лицу каменное выражение и поддалась холодному спокойствию. Прежде я думала, что тени защищают меня от страха окружающих передо мной, но в действительности они просто не давали мне его видеть. Однако сегодня будет не скрыться, ведь я предстану перед всеми и буду готова исполнить любой танец или песню по приказу Маэстро. Он не мог потребовать от меня больше, чем от остальных артистов, и в этот миг, когда все взгляды устремились ко мне, я поблагодарила себя за то, что была предусмотрительна.

– Поторопись, – велел Холлис, снимая черный кожаный наряд с вешалки, полной расшитых блестками платьев, замысловатых масок и драгоценностей. Именно этот костюм он подарил мне на день рождения.

– Откуда он здесь? – спросила я, чувствуя, как заколотилось сердце.

Взгляд Холлиса стал печальным, под стать моему, и я принялась надевать одежду, которую так любила.

– Он не хочет, чтобы я скрывала свою сущность. Желает выставить меня напоказ, как кукловод.

– Я много лет был его марионеткой, голубка. Поверь, завтра ты все равно проснешься, и порой это единственное светлое мгновение для человека, которым управляет Дрексель Ванхофф.

Я сделала размеренный вдох, чтобы успокоиться. Магия Квилл наполнила сцену, из оркестровой ямы вновь заиграла музыка, и я сжала руку Холлиса. Он подал мне оба клинка, а как только я пристегнула их, протянул небольшую, обтянутую кожей шкатулку с золотым черепом, выгравированным на крышке.

– Что это?

– Открой.

Я подняла крышку и ахнула. Достала из шкатулки ожерелье и рассмотрела маленький замысловатый цветок, украшенный таким же рубином, что и рукояти Хаоса и Безмятежности.

– Цветок – идея Орина. Камень – Пэйши. Цепочку создала Тея, а я помог со шкатулкой. Что бы ни случилось сегодня вечером, Деянира, мы с тобой. Рискуя своей свободой ради нашей, ты, пожалуй, совершаешь величайший подвиг в своей жизни. Но как бы ни отреагировала публика в финале, теперь ты наша, а мы – твои. – Старик прокашлялся, и его голос стал хриплым. – У меня никогда не было дочери, но я бы хотел дочь, похожую на тебя.

Я всматривалась в его небесно-голубые глаза, разглядывала каждую морщинку, каждый след доброты на его обветренном лице. Я едва могла дышать.

– Мне страшно.

Холлис забрал ожерелье у меня из рук, обошел, чтобы застегнуть его, а затем развернул меня.

– Ты храбрая и сильная. В тебе есть свет. Страх лишь делает тебя человеком, Деянира. А не наделяет изъяном.

– Дева? – Женевьева протянула мне последний свиток.

Толпа пришла в неистовство, наполнив пространство за кулисами такими громкими овациями, что я чуть не выронила пергамент.

– Они сегодня в настроении, – осторожно предупредила Женевьева и поспешила прочь.

– Ну конечно. Маэстро обещал им неповторимое шоу. – Голос Орина принес утешение. Был подобен якорю в буйном море тревоги.

– Не думала, что увижу тебя, – призналась я, позволив себе полюбоваться отутюженными фалдами его фрака и цилиндром.

Орин решительно обнял меня. В каждую нашу встречу вплоть до этого момента доброта давалась мне с трудом. Превращалась в битву, которую предстояло вести, пока не забрезжит свет. Но казалось, будто что-то преломилось, будто наш поцелуй изменил правила игры и Орин пришел, не принеся с собой бурю. Исчезли ярость или безумие. Был только он сам. Тот, за кого я вышла на крыше храма, тот, кто мечтал о мире без войн и женщине, согласившейся провести с ним всю жизнь. Жаль, что он сам в действительности не имел такого выбора.

– Ему пришлось бы отрезать мне руки и ноги, чтобы удержать вдали от тебя, – проворковал Орин мне на ухо. – Каким будет выступление?

Холлис подошел с другой стороны, а я взялась за шелковую ленту и потянула. Гул театра заглушило мое бешеное сердцебиение.

– И как это понимать? – спросил Орин, выхватив у меня свиток, чтобы перечитать, а затем повертел его в руках. – Разве в других не было больше сведений?

– Было, – ответила я в оцепенении, когда свет зажегся и погас.

Он сжал мою ладонь, а затем вложил ее в руку Холлиса.

– Я пошел. Ты во всем разберешься. Хорошо? Главное, будь осторожна. В толпе есть стражники, и, мне кажется, король сидит в ложе вместе с хозяином.

– Он здесь?

Свет вновь мигнул.

Орин кивнул, отошел на пару шагов, а затем вернулся и крепко меня поцеловал.

– Будь очень осторожна, – прошептал он.

Беспокойство, отразившееся на его лице, и морщинка меж нахмуренных бровей заставили и меня тревожиться. Прежде мне никогда не удавалось разгадать уловки Маэстро наперед, но едва ли я могла беспокоиться по этому поводу. Только не в присутствии короля, его стражи и Квилл, которая оказалась на всеобщем обозрении.

– Деянира, – окликнул Холлис, когда я потащила его сквозь толпу артистов, собравшихся на краю сцены, едва заиграла музыка. – Пожалуй, нам лучше держаться подальше, пока не придет время твоего выхода.

– Зачем нам…

Я осеклась, уловив отблеск, скользнувший по его лицу. Резко обернулась, ожидая увидеть на сцене Орина с виолончелью, но обнаружила, как он танцует с четырьмя женщинами, оставшимися в одних только сверкающих туфлях на высоких каблуках. Он поманил и обхватил одну из них за талию, закружил другую перед жадно наблюдавшей толпой. Он двигался медленно. Так же медленно, как и во время нашего танца. Ревность поднялась во мне подобно буре, застав врасплох.

Его глаза. Они выдадут истинные чувства, в этом я не сомневалась. Неважно, к чему его принуждал дядя, во взгляде Орина я увижу правду. Нужно лишь, чтобы он оказался ко мне лицом. Но Орин так и не обернулся. Он опустился на колени перед одной из женщин, а она закинула обнаженную ногу ему на плечо. Так близко. Прямо там, у всех на глазах. У меня свело живот. Каждая мышца онемела.

– Голубка, – позвал Холлис.

Но я не могла ответить. Не могла даже пошевелиться, наблюдая, как артистка удаляется в танце, а Орин ползет за ней на коленях.

«Посмотри на меня, – взмолилась я. – Посмотри же на меня».

Мне нужно было увидеть это в его глазах. Отвращение. Злость.

Другая женщина выступила вперед, прикрывая обнаженное тело огромным веером из перьев. Она закружилась вокруг Орина, соблазнительно глядя ему в глаза и проводя пальцами по его вздымающейся груди. Орин наклонил голову, и танцовщица, сверкнув порочной улыбкой, приподняла его подбородок и пригрозила пальцем.

Толпа озверела, хохоча и хлопая в такт быстрой музыке.

Я знала, что он не виноват. Знала, что это шоу призвано вывести меня из равновесия, сломить, но все равно не смогла сдержать ревность, которая охватила мой разум, словно лесной пожар. Орин не принадлежал мне. И хотя нас связывали браслеты, а он целовал меня так страстно, что я позабыла обо всем остальном мире, мы не могли заявлять права друг на друга.

Меня взяли за руку. Я едва уловила это ощущение и не знала толком, кто это был. Затем за вторую. Мягко и нежно. Тея и Пэйша. Мои подруги. Поистине великие женщины.

Семья.

Конечно же, толпа знала, кто он такой. Знала, что мы вместе. Они пришли посмотреть на Деву Смерти, а теперь наблюдали, как ее муж лебезит перед другими женщинами, потому что я никогда не была и не стану по-настоящему достойной верности. Вот что они скажут. Вот какую историю поведал Маэстро, чтобы опустошить меня еще до того, как я выйду на сцену.

– Это не по-настоящему, – сказала Тея мне на ухо, а затем высвободила руку из моей и ушла.

Я кивнула. Я сильнее этой ревности. Сильнее, чем тревога, вызванная уловкой Дрекселя. Мне было ни к чему видеть лицо Орина, чтобы понять: он не хотел этого. Я должна научиться доверять. Избавиться от отцовского голоса, который звучал в ушах и напоминал, что я всегда буду одинока.

Женщины сняли с Орина фрак во время танца, и я задумалась, как далеко они зайдут. Разденут ли его догола? Смогу ли я оставаться здесь и наблюдать? И когда мои нервы натянулись как струна, когда начало казаться, что я не вынесу больше ни секунды, он наконец-то поймал мой взгляд.

Мне в душу заглянул сломленный человек, настолько далекий от того, кто выступал на сцене, что ноги сами понесли меня вперед. Тея и Пэйша помогли мне устоять на месте.

– Если выйдешь на сцену, может начаться отсчет твоего времени. Или ты нарушишь сделку, – процедила Пэйша, застыв рядом со мной.

Конечно, она права. И все же удивительный золотой браслет, всего на пару сантиметров ниже синего, запульсировал на моем запястье.

Я с тобой.

Орин не слышал меня и не мог прочесть мои мысли. Но эти невысказанные слова звучали в моей голове, когда он схватил одну из женщин, повернул ее кругом и поцеловал за миг до того, как погас свет.

Под рев толпы артисты, среди которых и мой муж, скрылись за противоположными кулисами. Прежде чем я успела осмыслить произошедшее, раздалась барабанная дробь, зажглись огни рампы и на сцену выкатили песочные часы. Рабочий, спешащий уйти, испуганно посмотрел на меня и перевернул их.

В зале наступила мертвая тишина. Дыхание стало прерывистым. Я настолько погрязла в проклятой ревности, что совсем забыла о своем выступлении. Легкий толчок от Пэйши – и я оказалась на пустой сцене посреди притихшего театра, не получив ни малейших указаний. Теперь у меня оставалось меньше десяти минут, чтобы отвоевать свободу почти всех, кто мне дорог.

Я оглянулась, но Пэйша уже ушла. Все артисты ушли. Ни одного дружелюбного возгласа из зала – меня не поприветствовали; тишина в театре стояла такая, что можно было услышать, как падает булавка. Я почувствовала покалывание под кожей. Внутренний голос бранил меня, кричал сосредоточиться, подумать и сделать хоть что-то.

Я стояла одна под ярким светом, который не оставлял ни единой тени, способной принести утешение, и смотрела на сонм безучастных лиц. Скука зрителей была ощутима. Не было ни грандиозного зрелища, ни обаятельного партнера, с которым бы я разделила сцену. Только отсчет времени.

Моим единственным спасением была Квилл.

Квилл.

Я бросилась к золотой птичьей клетке и чуть не упала на колени, когда поняла, что качели пустуют. Ее сила исчезла… Танец Орина был отвлекающим маневром.

Развернувшись, я побежала к краю сцены, но замерла в нескольких сантиметрах от него. Если убегу, он заполучит меня. Всех нас. Я снова вышла на середину. Не имея иного выбора и теряя драгоценное время, я обнажила клинки.

Песочные часы продолжали неумолимый обратный отсчет, и каждая песчинка напоминала о нашей участи. Во мне начали зарождаться сомнения, но я прогнала их, размяла мышцы и стала двигаться, бесшумно рассекая воздух кинжалами. Этот танец я придумала сама.

Зрители оставались неподвижны, будто превратилась в бесстрастные статуи. Кто-то в толпе освистал меня. Затем присоединился еще один голос, и еще. Чувствуя, как екает сердце, я подняла взгляд и увидела радостные лица Икария Ферна и Дрекселя Ванхоффа, являвшие тошнотворное зрелище. Кровь застучала в ушах, когда Маэстро указал мне за спину.

На сцену вышел Холлис. Его старость и слабость скрывал самый красивый костюм из всех, что он надевал. Каждая золотая пуговица, каждое перо, торчащее из шляпы, были безупречны. Публика взорвалась ликованием. Они пришли лишь по одной причине. Ради величайшего шоу, которое им обещано. Ведь, пускай они боялись меня в переулке, в стенах театра я была для них всего лишь зрелищем.

– Что… Почему ты здесь? Тебе нельзя.

В его добрых глазах читалась бескорыстная любовь, и он смотрел только на меня. Я не могла вынести эту пытку.

– Деянира, – начал он.

Я покачала головой, отходя прочь на заплетающихся ногах.

– Нет. Нет. Он не может меня заставить. Таков уговор. Мы заключили сделку. Я не стану этого делать.

Холлис пошел за мной, протягивая ко мне руки, но я снова отстранилась, чувствуя, как конечности потяжелели, а спина похолодела от страха.

– Не подходи, Холлис.

– Афиши, – прошептал он. – Они обещали Деву Смерти.

– Я и есть Дева Смерти, – прокричала я не ему, не зрителям, не ради чести или признания. А в наказание самой себе.

Чудовищу, которым я была.

– Вот она я.

– Убей его! Убей его!

От нараставшего скандирования толпы возникло чувство, будто я стояла в тюремной камере и смотрела, как закрывается дверь, обрекая меня на вечные муки. Я правда была лучшего мнения о жителях Реквиема. Но в конечном счете они хотели только кровопролития. Зрелища. И Дрексель об этом знал. Я попыталась подавить панику. Сделать вдох, забыть об отсчете времени.

Как я могла быть такой глупой?

– Убей его! Убей его!

С каждым словом, произнесенным публикой, перед глазами сгущалась красная пелена.

– Он не может меня заставить, Холлис. Таков наш уговор.

Старик подошел ближе и взял Безмятежность из моих рук, будто ничего проще никогда не делал.

– Он нашел лазейку, голубка. Сам он и не просил.

Каждый шаг прочь давался с трудом. Ноги отяжелели. Мир вокруг казался далеким, размытым, яркие огни и зал отошли на задний план. Руки слегка задрожали, когда я сжала рукоять оставшегося кинжала, пытаясь отыскать опору посреди шторма.

Отчаянно стараясь проглотить ком в горле, я подумала о том, как впервые увидела улыбку Холлиса. О том, как добр он был и как верил в меня, даже когда я сама не верила. Что ж, пожалуй, Маэстро определил мою судьбу, потому что ни в этой жизни, ни в следующей я не смогу и не стану выполнять задание, которое он обозначил, пусть и не попросил об этом прямо.

Повернувшись к старику спиной, я стиснула зубы и зажмурилась в попытке справиться с болью, что разрывала сердце. Из оркестровой ямы зазвучал бой барабана в такт с выкриками толпы, требовавшей убийства. Это было невыносимо. Величайшая пытка, которую мне предстояло познать.

– Ты должна. – Холлис встал передо мной, хотя я не слышала, как он подошел. – Знаешь, что случается с предвестником, если он убивает слишком многих? Если его поглощает жажда крови?

Я кивнула, вновь судорожно сглотнув.

– Я умру за тебя, Холлис. Мне все равно. Сойду с ума и отправлюсь ко двору Смерти, если такова цена твоей свободы.

Он покачал головой, и слезы в его глазах заблестели в свете ламп.

– Чего стоит одна жизнь взамен множества? Если проиграешь пари, Дрексель заставит тебя убить стольких, что не выдержит твоя душа. А так умрет один старик.

Из-за слез мне едва удавалось рассмотреть его лицо. Полюбоваться его элегантным зеленым костюмом. Скандирование толпы превратилось в самостоятельную сущность, обрело облик. И это чудовище требовало не просто крови, а души, которую заберет Смерть.

– Эта душа – чистейшая любовь, какую я только знала, – прошептала я, дав волю слезам.

Холлис задержал взгляд на песочных часах.

– Как и твоя, голубка. – Он поднес дрожащие руки к моим щекам, заставляя весь театр исчезнуть. – Не позволяй этому миру уничтожить скрытую в тебе доброту. Держись за нее.

– Перестань, Холлис. Не надо. – Я принялась расхаживать из стороны в сторону. – Дай подумать.

Я должна уйти. Мне нужно пространство. Время. Нужен план. Но куда бы я ни пошла, Холлис следовал за мной. Стоял слишком близко и настаивал, чтобы совершила немыслимое. Сцена была слишком маленькой. Толпа слишком шумной. Каждый звук отдавался эхом, напоминавшим раскаты грома. От каждого движения сводило живот, пока я не уверилась, что меня вот-вот стошнит.

Песок.

Время.

Печаль… Опустошение.

– Убей его! Убей его!

Я не могла сглотнуть. Не могла дышать.

– Ты должна ответить на их требования, иначе завтра на моем месте может оказаться кто угодно и у тебя вообще не будет выбора.

– Его и сейчас нет.

Холлис повернул Безмятежность острием к себе, взял меня за дрожащее запястье и вложил рукоять в ладонь.

– Убей его!

– Дай мне спасти тебя. – Он подошел ближе, клинок проткнул его красивый костюм. – Я прожил большую часть своей сотни лет. Но тебе еще жить и жить.

Я снова попыталась отодвинуться, но наткнулась на прохладную поверхность песочных часов.

– Убей его!

– Деянира, – повторил он, и в ушах зазвенело.

– Нет. Пришли кого-то другого. Мне все равно кого. Найди кого-нибудь еще.

– Это буду я. Не проси меня обречь другого на смерть.

От его мольбы в груди защемило. Холлис стал для меня настоящим отцом, и мы провели вместе слишком мало времени. Я попыталась заговорить, но слова застряли в горле, от горя пропал голос.

– Я люблю тебя, – произнес он одними губами. – Сделай это.

Каждый вдох давался с трудом, будто мою грудь сдавили тиски. Он опустил ладонь на мою руку, сжимавшую лезвие, и я встретила его непоколебимый взгляд. И хотя его пальцы дрожали, спокойная улыбка не дрогнула.

Выбора не было вовсе. Отнять у Холлиса двадцать лет жизни или несметное количество жизней потом. В следующий раз на его месте может оказаться Пэйша, а за ней Тея и Элоуэн. Даже Орин. Лица тысячи незнакомцев пронеслись перед моим мысленным взором, когда я представила, скольких людей Дрексель заставит меня убить.

– Я готов, голубка.

– Прости меня.

Мне кое-как удалось отпрянуть и вонзить клинок в цель. В сердце самого доброго человека, какого я знала.

Толпа замолчала, и все вокруг замерло. Когда Холлис издал резкий вздох, весь мой мир угодил в ловушку этого мимолетного звука. Затем хлынула кровь, запачкавшая мою руку, и Холлис, с театральной грацией повернувшись к залу, упал на сцену.

Я поймала взгляд Маэстро поверх оживленной публики, вскочившей на ноги, и дала ему безмолвное обещание смерти, как раз когда опустился занавес.