У брата бывшего. В постели. Навсегда

Глава 11. Побег из тюрьмы и жгучая защита в больничной палате

Холодный белый свет больничных ламп резал глаза, смешиваясь с едким запахом хлора и едва уловимой кровью. Ваня только что перевели из реанимации в обычную палату: нога туго перебинтована, на загорелой коже проступал красный след от бинта, а старый шрам на ключице мелькал из выреза просторного халата. Даже в нем чувствовалась его стальная выдержка — широкие плечи, стройная талия, взгляд холодный, как сибирский лед, пока не падал на Соню, сидящую рядом с кроватью. Только тогда вся острота таяла, уступая место нежности, что копилась в нем восемь долгих лет.

Соня сидела на стуле, светло-золотистые волосы небрежно собраны в пучок, несколько прядей прилипли к бледной щеке. На ней была его широкая черная рубашка, едва прикрывающая бедра, а на ногах — его поношенные ботинки, отчего она казалась еще более хрупкой. В глазах еще не рассеялся страх: несколько минут назад в палату ворвались подручные Алексея с ножами, и Ваня, несмотря на рваную рану, встал между ней и нападавшими, закрыл ее собой. Ее пальцы крепко сжимали его ладонь — теплую, с грубыми мозолями от оружия, он гладил ее костяшки, словно утешая напуганную кошку.

— Не бойся, моя девочка, все закончилось, — его голос был низким, хриплым от усталости, но твердым, как сталь. Теплое дыхание коснулось ее лба, с легким запахом табака и сосновой смолы — тем самым, что всегда был на нем после сибирских поездок. — Это были люди Алексея, они хотели напасть на тебя, пока я слаб. Теперь они все схвачены. Никто больше тебя не тронет. Никогда.

Слезы навернулись на глаза, она вскочила в его объятия, осторожно обходя раненую ногу, прижалась щекой к его груди, где под кожей стучалось сильное, ровное сердце. Весь страх, весь ужас последних дней растаял в его объятиях без следа.

— Ваня, я так боялась, — пробормотала она сквозь рыдания. — Боялась, что они тебя убьют, что мы только сошлись, а опять разойдемся навсегда.

Его сердце сжалось в тисках от боли за нее. Несмотря на острую боль в ноге, он обнял ее крепче, пальцы провели по ее волосам, потом подхватил под подбородок, заставив поднять глаза. В его взгляде горела дикая страсть и безграничная нежность, он наклонился и коснулся ее губ поцелуем — сначала нежным, робким, как восемь лет назад на свадьбе, потом все более жгучим, глубоким, в который он вложил все годы тоски и молчаливого ожидания.

Соня вяла в его руках, пальцы сжали край его халата, закрыла глаза, отдаваясь ему полностью. Его рука скользнула по ее спине к тонкой талии, дыхание участилось, на лбу проступил холодный пот от боли в ноге — но он не обращал на нее внимания. Только она, только ее тепло, только ее губы под его.

— Ты моя, — прошептал он в ее шею, оставляя нежные красные следы на коже — свою метку, знак принадлежности. — Только моя. Навсегда.

Их нежность внезапно прервал резкий звонок телефона. Он нахмурился, отпустил ее неохотно, поднял трубку — и после первых слов его лицо потемнело, взгляд стал ледяным, пальцы на телефоне побелели от напряжения.

— Что ты сказал? Алексей сбежал из тюрьмы? — голос его дрожал от сдерживаемого дикого гнева. — Найдите его за час. Ни за что не дайте ему приблизиться к Соне. Ни на шаг.

Он бросил трубку, обнял Соню снова, в голосе слышалась жгучая вина.

— Это моя вина. Я не до конца очистил подручных Волкова. Прости меня, моя девочка. Я не дам ему тебя тронуть. Даже ценой своей жизни.

Соня прижалась к нему крепче, но в груди замерло ледяное предчувствие. Она знала Алексея — он мстительный, безумный, он не успокоится, пока не отомстит им обоим.

А в этот момент за матовым стеклом двери палаты мелькнула темная фигура. Алексей стоял в темном коридоре, в руке сжимал заточенный нож, глаза горели черной ненавистью, и смотрел на них сквозь щель. Он никуда не ушел из больницы. Он был здесь, рядом. И уже готовился нанести удар.