У брата бывшего. В постели. Навсегда

Глава 44: Птица в клетке — Последняя ночь перед приговором

В подвальном помещении поместья Лебедевых, превращенном в импровизированную камеру для допросов, стояла оглушительная тишина. Лишь редкие капли воды, падающие где-то в углу, отсчитывали секунды до рассвета. Ваня сидел в центре комнаты, прикованный тяжелыми цепями к массивному стальному стулу. Его руки были разведены в стороны и подвешены к кольцам в потолке, из-за чего его мощная грудь была выгнута вперед, обнажая каждый рельефный мускул и каждый свежий шрам, полученный в схватке на хладокомбинате.

Черная рубашка на нем превратилась в лохмотья, едва прикрывая широкие плечи. Свет единственной лампы, раскачивающейся над его головой, рисовал на его теле причудливые тени, подчеркивая безупречную, почти пугающую маскулинность. Он тяжело дышал, его голова была опущена, а мокрые пряди черных волос закрывали глаза.

Тяжелая железная дверь со стоном отворилась. Соня вошла в комнату, и звук её шагов эхом отозвался от бетонных стен. Она не могла спать. Страх, адреналин и что-то гораздо более темное и глубокое гнало её сюда, в логово зверя, который завтра может навсегда исчезнуть из её жизни.

Ваня медленно поднял голову. В его глазах, подернутых дымкой боли и усталости, всё еще горел тот самый неистовый огонь, который когда-то покорил её восемь лет назад. Он окинул её взглядом — от растрепанных золотистых волос до обнаженных коленей, и на его губах заиграла горькая, почти издевательская усмешка.

— Пришла поглумиться, Соня? — его голос был низким, надтреснутым, похожим на рокот далекого грома. — Посмотри на меня. Твой «рыцарь» в цепях. Теперь поместье твое, шахты твои. Ты победила.

Соня молча подошла к нему. В полумраке её кожа казалась фарфоровой, почти прозрачной. Она была в одной лишь шелковой комбинации, поверх которой накинула его старый пиджак — он был ей велик, подчеркивая её хрупкость. Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась его напряженного пресса, ведя выше, к груди, где бешено колотилось его сердце.

— Ты думаешь, мне нужны эти грязные деньги, Ваня? — прошептала она, подходя вплотную, так что её дыхание смешивалось с его. — Ты думаешь, я восемь лет ждала твоего возвращения, чтобы стать богатой вдовой?

Она вдруг смело перекинула ногу и села к нему на колени, лицом к лицу. Ткань её комбинации задралась, обнажая бедра. Ваня глухо застонал, цепи на его запястьях натянулись с противным скрежетом. Он чувствовал её жар, её запах — смесь дорогих духов и весеннего дождя, — и это сводило его с ума сильнее любых пыток.

— Расскажи мне правду, — Соня обхватила его лицо ладонями, заставляя смотреть на себя. — Тот мальчик... Ленинград. Чей он? Если ты сейчас солжешь, я клянусь — я сама отправлю тебя на этап в Сибирь.

Ваня замер. Его челюсти сжались так сильно, что на щеках выступили желваки. Он смотрел на неё с такой неистовой страстью и болью, что у Сони перехватило дыхание.

— Он сын Алексея, — наконец выдохнул он. — Твоего брата. Но чтобы спасти его от врожденной болезни крови, мне пришлось отдать ему свою. Я его донор, Соня. Моя кровь течет в его жилах. Это всё, что у меня осталось от той жизни, которую я разрушил ради тебя.

Соня застыла, пораженная этим признанием. Его кровь... Он буквально пожертвовал собой, чтобы сохранить крупицу её семьи.

— Ты дурак, Ваня... — её голос сорвался, и она прижалась губами к его шраму на ключице. — Самый большой дурак в мире.

Ваня издал нечленораздельный рык. Яростным рывком он дернул за одну из цепей, и старый болт, подточенный ржавчиной и его нечеловеческой силой, со свистом вылетел из стены. Свободной рукой он намертво обхватил её за талию, прижимая к себе так сильно, что у неё потемнело в глазах.

— Если я завтра умру, Соня, я хочу забрать с собой память о тебе, — он впился в её губы в жадном, собственническом поцелуе. В этом поцелуе было всё: восемь лет разлуки, горечь предательства и надежда на спасение. Его рука скользнула под комбинацию, обжигая её кожу холодом металла и жаром ладони. — Я заберу свою долю... прямо сейчас.

Они слились в едином порыве в этой холодной камере, игнорируя лязг цепей и шаги охраны наверху. Весь мир перестал существовать — была только страсть, пахнущая кровью и свободой.

Внезапно дверь подвала распахнулась с оглушительным грохотом. На пороге стоял бледный как полотно Михаил, его руки дрожали.

— Софья Петровна! Ваня! Беда! — его голос сорвался на крик. — Мальчик... Ленинград... Его нет в спальне! Охрана по периметру вырублена... Его похитили прямо из-под нашего носа!

Соня в ужасе отпрянула, а Ваня, рывком вырывая вторую руку из оков, вскочил на ноги, словно раненый, но всё еще смертоносный бог войны. Его глаза светились первобытной яростью.