У брата бывшего. В постели. Навсегда

Глава 81: Кровавый рассвет и контракт замирающих сердец

Частная клиника «Святая Мария» в самом сердце Москвы напоминала сейчас не обитель исцеления, а неприступную крепость, окруженную стальным кольцом. Огромные черные внедорожники с глухой тонировкой застыли у входа, словно безмолвные мифические чудовища, охраняющие покой своего господина. Воздух вокруг здания, казалось, вибрировал от невидимого напряжения — вооруженные до зубов наемники в камуфляже отсекали любые попытки случайных прохожих даже взглянуть в сторону элитного госпиталя.

Внутри VIP-палаты тишина была настолько густой, что её можно было резать ножом. Стерильный, до тошноты чистый запах антисептиков здесь переплетался с едва уловимым, но узнаваемым ароматом Вани — запахом дорогого табака, терпкой амбры и едва заметного порохового дыма, который, казалось, въелся в саму его кожу.

Соня сидела у края огромной медицинской кровати, её фигура казалась крошечной и невыносимо хрупкой в этом царстве холодного металла и высоких технологий. Её глаза, когда-то сиявшие чистотой, теперь были опухшими и красными от бесконечных слёз. Бледный лунный свет, пробивающийся сквозь пуленепробиваемое стекло, падал на её лицо, придавая ей сходство с изысканной мраморной статуей, брошенной на произвол судьбы.

На ней всё еще было то самое шелковое платье, в котором она пережила кровавую бойню на снежной равнине. Подол, когда-то нежно струящийся по ногам, теперь был покрыт пятнами засохшей грязи и бурыми разводами чужой — а может, и его — крови. На её плечи было наброшено тяжелое черное пальто Вани. Оно пахло им — силой, опасностью и чем-то таким, что заставляло её сердце предательски сжиматься. Пальто было ей велико настолько, что она почти тонула в нём, словно в его собственнических объятиях.

На кровати лежал тот, кого называли «Тираном Москвы». Сейчас Ваня выглядел пугающе бледным, почти прозрачным. Огромная потеря крови и запредельное физическое истощение превратили этого несокрушимого мужчину в подобие ледяной скульптуры, которая могла разлететься вдребезги от любого неосторожного движения. Его мощный торс, обычно воплощающий собой абсолютную силу, был туго перетянут слоями стерильных бинтов. Сквозь марлю проступали свежие пятна багрянца, ритмично пульсирующие в такт его тяжелому, прерывистому дыханию. Каждое движение его грудной клетки выдавало скрытую, животную мощь, которая не угасла даже в этом пограничном состоянии.

— М-м-м... — хриплый, едва слышный стон разрезал тишину, заставив Соню вздрогнуть всем телом.

Густые ресницы Вани дрогнули. Медленно, словно преодолевая сопротивление самой смерти, он открыл глаза. Его янтарный взгляд, обычно холодный и пронзительный, как у матерого хищника, был затуманен болью, но в ту секунду, когда он сфокусировался на Соне, в нём вспыхнуло нечто иное. Ледяная ярость сменилась густой, почти осязаемой нежностью, которая граничила с одержимостью.

— Подойди... — его голос звучал так, будто камни терлись друг о друга. Это был голос человека, вернувшегося с того света, но даже в этой хрипоте слышался привычный, не терпящий возражений приказ.

Соня почти бросилась к нему. Горячие слезы, которые она так долго пыталась сдерживать, градом посыпались из глаз, разбиваясь о его руку, испещренную вздувшимися венами под капельницей.

— Ты сумасшедший... Ты же почти умер, Ваня! — её голос сорвался на крик, полный боли и облегчения. — О чем ты думал? Если бы ты не выжил, что бы стало со мной? Что бы стало с нашим сыном?

Ваня с трудом поднял свободную от игл руку. Его пальцы, грубые и холодные, коснулись её подбородка, заставляя поднять голову. Это прикосновение было болезненным и одновременно необходимым, как вдох после долгого удушья. Он смотрел на неё, и его большой палец медленно, почти интимно, очертил контур её припухших губ. Грубые мозоли на его коже вызывали у Сони волну дрожи, разливавшейся по всему позвоночнику.

— Пока я не убедился, что ты в безопасности, смерть не посмеет забрать меня, — его губы тронула слабая, самоироничная усмешка. Он продолжал ласкать её губы, и его голос опустился до едва различимого шепота, предназначенного только для неё одной. — Я не могу позволить себе закрыть глаза навсегда, пока я еще не умер в твоей постели, Соня. Твоё тело для меня — лучшее обезболивающее, чем любой морфий, который они в меня вливают.

Соня попыталась отвернуться, сгорая от стыда и желания под его обжигающим взглядом, но Ваня, несмотря на слабость, резко дернул её на себя. Его силы было недостаточно, чтобы поднять её, но властности хватило, чтобы Соня рухнула лицом прямо на его горячую грудь. Удар отозвался глухим стоном боли в его растерзанном теле, но он не разжал объятий. Напротив, он с жадностью уткнулся лицом в изгиб её шеи, вдыхая аромат её кожи — смесь нежной орхидеи и холодного снега. Это был запах его единственного спасения, его личного рая в этом аду.

— Соня, слушай меня внимательно, — его дыхание обжигало её кожу, заставляя сердце биться в сумасшедшем ритме. — Александр мертв. Виктор раздавлен и стерт в порошок. Отныне ты принадлежишь мне. Ленинград принадлежит мне. И клянусь всеми чертями в преисподней, больше никто и никогда не посмеет забрать тебя у меня. Ни человек, ни Бог.

Соня зажмурилась, чувствуя, как его бешеное сердце колотится о её ладонь. Она гладила его широкую спину, на которой старые шрамы — следы восьми лет сибирского ада — переплетались с новыми ранами, полученными ради её спасения. Это было горько-сладкое чувство, пограничное состояние между абсолютным подчинением и бесконечной любовью. Она тонула в его запахе, в его тяжести, в этой невыносимой, удушающей защите.

В этот момент в дверь палаты постучали — настойчиво и тревожно. Идиллия, построенная на крови и боли, рассыпалась в прах.

— Босс, плохие новости! Остатки людей Александра запустили программу уничтожения в лаборатории Санкт-Петербурга! И... пришли результаты обследования Ленинграда!

Тело Вани под руками Сони мгновенно окаменело. В глубине его янтарных глаз промелькнула тень, холодная и зловещая, как сама сибирская стужа. Сердце Сони пропустило удар и камнем рухнуло куда-то вниз, в бездонную пропасть липкого ужаса.