У брата бывшего. В постели. Навсегда

Глава 84: Яд предательства и ледяной гнев тирана

В поместье Лебедевых воцарилась тишина, но это была не тишина покоя, а то гнетущее затишье, которое всегда предшествует сокрушительному шторму. За окном морозная московская ночь выдыхала ледяной пар, а внутри, в роскошном кабинете, пахло старой кожей, порохом и разлитой горечью предательства.

Соня стояла у окна, её пальцы судорожно сжимали края тяжелых штор. Каждый звук в коридоре заставлял её вздрагивать. Она всё еще чувствовала на своих губах вкус недавнего поцелуя Вани — дикого, отчаянного, пахнущего кровью. Но теперь к этому примешивался другой вкус — металлический привкус страха перед человеком, который когда-то называл её дочерью.

Двери кабинета с грохотом распахнулись. В помещение, опираясь на трость с набалдашником в виде головы волка, вошел старик Петров. Его лицо, исчерченное глубокими морщинами, напоминало маску из пергамента, а в холодных глазах не было ни капли родительского тепла — только голый, неприкрытый расчет.

— Соня, девочка моя, ты совсем осунулась в этом волчьем логове, — голос Петрова звучал приторно-сладко, вызывая у Сони приступ тошноты.

— Перестань, отец, — Соня резко обернулась, её голос звенел от сдерживаемой ярости. — Восемь лет. Тебя не было восемь лет, пока Виктор превращал мою жизнь в ад. Ты продал меня ему, как племенную кобылу, а теперь врываешься сюда с оружием в руках? Где ты был, когда Ленинград умирал в руках Александра?

Петров на мгновение замер, его лицо исказилось в фальшивой гримасе скорби, но он быстро взял себя в руки.

— Она никуда не пойдет. И ты не получишь даже волоска с головы моего сына, — раздался низкий, вибрирующий от ярости голос.

Ваня стоял в дверях, тяжело привалившись к косяку. На нём была только черная шелковая рубашка, расстегнутая почти до пояса, обнажающая пропитанные свежей кровью бинты. Несмотря на смертельную бледность, от него исходила такая аура первобытной угрозы, что телохранители Петрова невольно отступили на шаг, хватаясь за кобуры. Ваня держал в руке «Стечкин», и его палец лежал на спусковом крючке так уверенно, будто оружие было продолжением его собственной плоти.

— Ваня, ты должен лежать! — Соня бросилась к нему, пытаясь подставить плечо под его тяжелую руку, но он мягко, но властно отодвинул её за свою спину. Этот жест был красноречивее любых слов: «Пока я дышу, ты в безопасности».

— Петров... — Ваня сплюнул кровь на дорогой ковер и посмотрел на старика взглядом хищника, который уже выбрал место для смертельного укуса. — Я думал, ты умнее. Ты пришел в мой дом, пока я ранен, надеясь забрать то, что принадлежит мне по праву крови?

— Ты слаб, Лебедев! — Петров сорвал с себя маску добродетели, его лицо стало狰狞 (чудовищным). — Ты — всего лишь мутант, чья кровь скоро иссякнет! Александр уже предложил мне союз. Если ты не отдашь мальчика, я сотру это поместье с лица земли вместе с тобой!

Бам!

Выстрел прогремел без предупреждения. Пуля со свистом прошла в миллиметре от уха Петрова, разнеся в пыль бесценную фарфоровую вазу эпохи Мин за его спиной. Осколки осыпали старика, заставив его в ужасе присесть.

— Вон, — Ваня произнес это слово так тихо, что у присутствующих мороз прошел по коже. Он начал медленно поднимать ствол пистолета, пока мушка не замерла точно между глаз Петрова. — Даю тебе три секунды, чтобы ты и твои псы исчезли с моей территории. Из уважения к тому факту, что ты когда-то участвовал в создании Сони, я не убью тебя прямо здесь. Но если через три секунды твоя тень всё еще будет падать на мой порог — я скормлю твое дряхлое тело рыбам в Москве-реке. Раз.

Петров, дрожа от ярости и унижения, попятился к выходу под прикрытием своих людей.

— Два.

Двери захлопнулись с оглушительным звуком. Как только угроза миновала, Ваня покачнулся. Пистолет выпал из его ослабевших пальцев, глухо ударившись о ковер. Соня едва успела подхватить его, прежде чем он рухнул на колени.

— Ваня! О Боже, ты весь горишь... — она прижала его голову к своей груди, чувствуя, как его горячий пот пропитывает её платье.

Ваня тяжело дышал, его пальцы, привыкшие убивать, теперь слабо и нежно гладили её лицо, стирая слезы.

В ту ночь Соня поняла: её отец окончательно перестал существовать для неё. Остался только этот израненный зверь, который был готов сжечь весь мир, лишь бы она могла спать спокойно.