У брата бывшего. В постели. Навсегда

Глава 107: Одержимость в пламени и яд лазурной крови

Оранжевые всполохи от догорающих обломков беспилотников заливали комнату мертвенным, тревожным светом. Воздух, пропитанный гарью, озоном и терпким ароматом испаряющихся французских духов, казался настолько густым, что его можно было резать ножом. В этой симфонии разрушения каждый звук — треск лопающегося дерева или звон оседающей пыли — отдавался в ушах Сони (Соня) грохотом канонады.

Ваня (Ваня) медленно поднялся из-под груды обломков, словно титан, восставший из руин старого мира. Его некогда безупречная изумрудная рубашка превратилась в жалкие лохмотья, обнажая торс, который теперь казался вылитым из темной бронзы. По его могучим плечам и рельефному прессу змеились свежие порезы, но вместо алой крови из них сочилась густая, лазурная субстанция, мерцающая в полумраке, как жидкий неон.

Его шаги по разбитому паркету были тяжелыми и хищными. Тень Вани накрыла Соню, заставляя её почувствовать себя маленькой птицей перед лицом бури. Он рывком вздернул её на ноги, не заботясь о том, насколько грубы его движения, и впечатал её спиной в уцелевшую стену. Холод бетона мгновенно прошил её кожу, контрастируя с тем жаром, который исходил от тела мужчины.

— Ты совсем лишилась рассудка?! — его рык вибрировал в её груди, заставляя само сердце Сони подстраиваться под этот бешеный ритм. — Ты думаешь, сорвав мой план, ты спасла нас? Оглянись! Мы заперты в клетке, которая вот-вот станет нашей могилой!

Ваня склонился так низко, что их дыхание смешалось в один лихорадочный поток. Его глаза, теперь полностью залитые синим сиянием, не оставляли места для человеческой жалости — там была лишь первобытная, темная страсть и гнев бога, которого ослушалась его верная жрица.

Соня не отвела взгляда. Её фиолетовое платье соскользнуло с одного плеча, обнажая алебастровую кожу, на которой уже начали расцветать темные отметины от его недавней хватки. В её глазах, расширенных от адреналина, горел огонь, который Ваня сам же и разжег своей одержимостью.

— Я хочу, чтобы ты жил! — выкрикнула она ему в лицо, её пальцы мертвой хваткой вцепились в остатки его воротника. — Ваня Лебедев, если ты так жаждешь смерти, то ты получишь её в моей постели! Ты умрешь в моих руках, истощенный моей любовью, а не в этой дешевой груде металла!

Эти слова стали искрой в пороховом погребе его сознания. Ваня издал утробный звук — не то смешок, не то стон раненого зверя. Его рука, огромная и горячая, рванула остатки шелка на её груди. Ткань капитулировала с резким, почти болезненным треском, обнажая Соню перед его пылающим взором.

— В твоей постели? — он прильнул к её уху, обжигая кожу словами, которые пахли кровью и сталью. — Хорошо, Соня. Раз уж ты выбрала этот ад, я покажу тебе, на что способен монстр, которого ты так отчаянно пытаешься спасти.

Он впился в её губы. Это не был поцелуй — это была кара, клеймо, акт окончательного присвоения. Его зубы больно прикусили её губу, и вкус её крови смешался с солью её слез и тем химическим привкусом лазури, что теперь отравлял его самого. Соня выгнулась в его руках, её ногти вонзились в его напряженную спину, разрывая кожу и окрашиваясь в тот самый неземной синий цвет. В этом безумном переплетении боли и экстаза на руинах их дома больше не было ни прошлого, ни будущего — только этот миг, пахнущий смертью и бесконечным вожделением.

В самый пик этого неистового столкновения, когда Ваня уже готов был окончательно сломить её сопротивление и сделать своей прямо здесь, среди битого стекла, рация на его поясе зашипела голосом Михаила, охрипшим от ужаса: